Авторские колонки

София Малахова -
культуролог

Досье

Софии Малаховой по убеждениям ближе Спиноза. Не тот испанец, что у Чехова «ногами разные кренделя выделывал», а тот, что с иудейским (ну, что поделаешь!) именем Барух. А по образу жизни — гедонисты. Может, здесь и есть противоречие, но жизнь-то на них и держится.

Софья училась в художественной школе, однако поступила на филфак. Начинала библиотекарем, а стала театральным завлитом. Много лет в журналистике, но взносы платит в Союз театральных деятелей. Три газеты за плечами, а вот на пенсию мечтает уйти из банковской пресс-службы.

Из всех искусств важнейшим считает искусство быть собой. В остальных же, согласна с Вольтером, все жанры хороши, кроме скучного.

15.09.2011

Тень Ивана Кузьмича

Колумнист «Югополиса» София Малахова — о том, чем обернулась встреча Краснодарского театра драмы с образцами современной драматургии.

Как ужасен этот мир, посмотри! Вот о чем, доложу я вам, говорят, шепчут, кричат, стонут пьесы современных авторов. Когда читаешь их подряд, да еще десятками, да с непривычки, испытываешь просто культурный шок.

Я бы и не читала, но для лаборатории современной драматургии в Краснодарском академическом театре драмы нужно было отобрать несколько произведений с учетом интереса зрителей, возможностей труппы и отражения разных направлений развития этого рода литературы.

Открываю заветную папку с файлами, присланную из Москвы. Или из Екатеринбурга? Олег Лоевский, вдохновитель и руководитель российской лаборатории, работает завлитом в Екатеринбургском театре юного зрителя. И выезжает оттуда в разные города, собрав команду молодых режиссеров, готовых за несколько дней довести отобранные театром пьесы до чернового показа зрителю. Собственно, до читки в мизансценах. А зритель волен большинством голосов определить дальнейшую судьбу показа: оставить так, продолжать работу или забыть, как страшный сон.

Читаю первый файл. Сэм Шеппард, «Проклятие голодающего класса». Просто наглядное пособие на тему «Как из американской мечты вырос и развился мировой финансовый кризис». Но происходящее в семье, которая скатывается на самое дно, так настойчиво тошнотворно, что вряд ли позволит аудитории делать какие-то обобщения.

Для краснодарского зрителя и обнаженное мужское тело на сцене – настоящий шок, а уж акт демонстративного мочеиспускания может запросто привести к казачьим волнениям»

Для краснодарского зрителя и обнаженное мужское тело на сцене – настоящий шок, а уж акт демонстративного мочеиспускания может запросто привести к казачьим волнениям. Стоят ли творческие радости от постановки Шеппарда репутационных рисков?

Второй файл. Пьер Нотт, «Две дамочки в сторону севера». Близко к театру абсурда. Собственно, и начинается с похода в театр (прямая отсылка к Гарольду Пинтеру) двух женщин, которые через день дежурят у постели умирающей матери. Но именно в этот вечер она и умирает. Прах матери сестры везут на могилу отца. Факт полного сиротства, очевидно, вызывает крах системы жизненных ценностей (хотя была ли она у них, не ясно), и сестры для поисков могилы отца угоняют 60-местный автобус, сбивая им по пути 60 машин и пешеходов. В финале, как и периодически по действию, дамы поют любимую мамину песенку…

Еще один файл. Дорота Масловская, «У нас все хорошо». Пьеса исследует болезненное, измученное веками борьбы за сохранение величия нации самосознание поляков. Польша предстает неким фантомом. В пьесе действуют герои, которые вообще не родились – их бабушку, тогда совсем юную девушку, убили в первый же день войны.

Общее небытие, не-жизнь – повод для создания фильма, над которым работают режиссер и актер. Но его тоже нет.

Польша, которая существует сегодня на самом деле, активно не нравится полякам. Их бытие, считают они, ничуть не лучше небытия. Поэтому массовое сознание сочиняет миф о великой Польше и временах, когда все люди разговаривали на польском языке, а других языков просто не существовало.

Может, это мне с зарубежной драматургией так не везет? Открываю новый файл. Данила Привалов, «Пять-двадцать пять». Депрессивная комедия — так автор определил жанр. Комедии не ощущается, да и депрессия какая-то беспричинная. Талантливый студент почему-то запивает, бросает институт, становится наркоманом. Потом шагает с крыши. Но получает шанс вернуться в прошлое на один день.

Встречается с девушкой, которую вроде бы любил, пытается ей что-то объяснить, но получается только хуже. Если в первом варианте жизни она попала в психушку с шизофренией, то теперь тоже бросается с крыши. И тоже, видимо, получает шанс вернуться на день. Так они и будут встречаться между жизнью и смертью в пространственно-временном континууме.

Есть еще два бывших друга героя и сцена, где они обдалбываются наркотой в Пасху. А мы узнаём, что с ними произойдет в ближайшие два года. Ничего хорошего. Это для автора принципиально: в жизни нет ничего хорошего, а любовь не может длиться дольше долгого поцелуя.

Еще одна попытка. Юрий Клавдиев, «Развалины». Вечный спор о том, что допустимо и что недопустимо ради выживания в экстремальных обстоятельствах. В качестве таковых выступает блокадный Ленинград, что придает особую мерзость авторской жажде «заголить» души покойников. Не говоря уже об их трупах, которые едят целиком и частями, отрезая, например, ягодицы.

Конфликт проявляется через столкновение позиций интеллигентного ленинградца и деревенской беженки. Финал символический: интеллигента убивает энкавэдэшник, а оставшаяся сиротой девочка Аня отдает свою тонкую душу семье крепких телом пожирателей трупов.

Не скажу, что наше театральное поколение было наивным до идиотизма и носа не высовывало за пределы дозволенного»

Не буду мучить читателя дальше. Да, для наших выросших детей, к поколению которых принадлежат молодые драматурги, нет запретных тем. Они смотрят на мир и честно отражают то, что видят – жесть и свинец. Они совершенно лишены иллюзий и даже желания или необходимости их иметь. Но их пьесы, и этого нельзя не заметить, пронизаны болью за этот ужасный, ужасный, ужасный мир. Они не говорят: «Жить нельзя!», месседж звучит иначе: «Так жить нельзя!»

Не скажу, что наше театральное поколение было наивным до идиотизма и носа не высовывало за пределы дозволенного - «Как прекрасен этот мир, посмотри». Отбирая пьесы для лаборатории, вспоминала я репертуар театра драмы 1980-х. И «Расплату» Владимира Тендрякова - о мальчике, который, защищая мать, убил отца-алкоголика. И «Случай в метро» Николаса Бауэра, где шайка американских тинейджеров терроризировала пассажиров вагона подземки. И «Всю Надежду» Михаила Рощина, где вышла на сцену Надька-чума, девочка с девиантным, как сказали бы сейчас, поведением.

«Школьные понедельники» в битком набитом подростками тысячном зале, диспуты и обсуждения, трудные беседы с учителями - у этих спектаклей не было легкой судьбы. Как и у многих других актуальных постановок. Посмотрев «Ночные забавы» Виктора Мережко (речь там шла о девочке, которая назло матери и ее любовнику приводит в квартиру незнакомого мужчину), последний из первых секретарей Краснодарского крайкома КПСС Иван Полозков на активе работников культуры выразил недоумение: к чему, мол, театр призывает зрителя? И заявил, что пьеса эта вредная, потому что не соответствует действительности. «У кого из вас, товарищи, есть любовник или любовница?», - грозно вопросил Иван Кузьмич. И удовлетворенно кивнул на гробовое молчание зала: «Вот видите!»

Прошло два десятилетия. Театр, как обычно во времена смуты, нырял в спасительную классику, прикрывшись от финансовых проблем импортной комедией. Новую отечественную пьесу откладывали в сторону после двух первых страниц с приговором «чернуха и порнуха». Но вот они снова встретились – современная драматургия и Краснодарский театр драмы. И полетели искры!

Девочек из полярных социальных слоев вывела на сцену 24-летний автор пьесы «Наташина мечта» Ярослава Пулинкевич. Конечно, обе живут мечтами о любви. И борются за нее доступными им средствами. Первая Наташа (неожиданно зрелая и профессиональная работа Виктории Лукиной) собирает девчонок из своего детдома, чтобы проучить соперницу, и драка заканчивается не убийством, но комой.

Вторая Наташа (серьезный дебют Аллы Засыпкиной) убирает соперницу с дороги с недетским цинизмом, методично используя советы взрослых. «Я победила!» - твердит она в финале как заклинание. Но мы-то понимаем, что победа таких девочек с любовно взращенным комплексом успешности – это поражение для других девочек, ни о каких комплексах в своей простоте слыхом не слыхавших. А их месть, увы, будет простой и грубой.

После читки в первый вечер лаборатории я еще успела подумать, что не стоит так уж явно, с первых слов, подчеркивать, что симпатии театра не на стороне Наташи-победительницы. Пусть лучше каждый зритель взвесит двух Наташ на собственных внутренних весах. Как вдруг сзади, вполне в духе театральной фантасмагории, появился призрак Ивана Кузьмича Полозкова и женским голосом спросил: «Вы это школьникам собираетесь показывать? Это же прямое руководство к действию, к убийству и наркомании!»

Я замерла. Но зал на сей раз молчать не стал, обозначив разницу между эпохами. Мнения зрителей столкнулись, что определило, пожалуй, самое интересное обсуждение лаборатории. Говорили о милосердии, о человечности, которая, как правило, приносится в жертву успеху. «Взрослым людям надо приходить и смотреть такие спектакли, чтобы лучше понять нас и нашу боль», - сказала, волнуясь, девушка из зала.

А еще через неделю, аккурат 1 сентября, президент России потребовал повысить качество преподавания в школе. Казалось бы, радоваться надо. Но многие вздрогнули. Не потому, что школе вменено в обязанность выявлять и развивать способности детей, и не потому, что эти способности, по мысли президента, должны быть конвертированы в жизненные успехи.

Потрясает трактовка последнего понятия. «О жизненных успехах в школах лучше всех могли бы рассказать те, кто уже чего-то добился в жизни. Уроки эти так и могут называться: «История жизненного успеха».Я позову представителей наших крупных предпринимательских кругов, в основном людей, чье состояние начинается, скажем, от миллиарда долларов, и скажу, чтобы все начали преподавать в школах». («Российская газета», 2 сентября 2011 г.).

Новые идеологи, как, впрочем, и старые, и даже древние, уже заявляли о том, что России нужны не страдальцы и мученики нравственности, не рефлексирующие интеллигенты, а успешные, деловые люди. Но чтобы вот так точно, в долларах, называлась минимальная стоимость причисления к сонму успешных – это в первый раз. Все остальные, оставшиеся за миллиардной чертой, очевидно, должны почувствовать себя полными лузерами. Не говоря уж о тех россиянах, кто в принципе не готов измерять свою жизнь одним критерием деловой успешности, а тем более конвертировать ее непосредственно в банкноты с портретами американских президентов.

Какова в этой ситуации национально-традиционная задача творческого человека или коллектива, которому сам Шестикрылый Серафим, как мы помним, «угль, пылающий огнем, во грудь отверстую водвинул»? Правильно, глаголом жечь сердца людей. Что, в общем-то, и предполагает другая пьеса, поставленная в рамках лаборатории, «Down way» Олега Багаева.

Динамичные и точные зарисовки иллюстрируют наш коллективный путь вниз без остановок. 14 раз разные пары людей в машине (жених и невеста, депутат и телохранитель, режиссер и композитор, полицейский и стажер, мулла и священник, врач и медсестра) сбивают на дороге не то человека, не то ангела. И ни один, кроме сбежавшего зэка, даже не пытается помочь пострадавшему. Зэком движет не человеколюбие, а стремление жить «по понятиям». Но и оно на поверку оказывается благороднее нынешнего полного отсутствия каких-либо понятий о нравственных императивах.

А кто из нас, в самом деле, способен на действенное сострадание? Кто готов помочь умирающему ангелу? Мы глухи и слепы не только к ближним и дальним, но и к тому, что выше нас. Отсюда, считает молодой режиссер Кирилл Вытоптов, один путь – в преисподнюю. И последовательно отправляет всех героев с мраморных ступеней театрального фойе, где разыгрывается действие, в открытые двери зала, за которыми клубится и стелется над пустыми зрительскими креслами красный дым.

Но оттуда приходит и спасение – младенец. А вместе с ним и надежда: а может быть, все-таки стоит продолжить этот эксперимент с участием рода человеческого? Может быть, уже родился тот, кто принесет в мир благую и удивительную весть: в словосочетании «успешный человек» ключевое слово все-таки ЧЕЛОВЕК.

Большинством голосов зрители решили оставить в репертуаре все четыре лабораторных пьесы (кроме названных отечественных в их числе были еще две зарубежных). «Путь вниз» первым дошел до премьерного финиша. Короткие эпизоды вместо привычного сюжета. Необычный образ ангела, решенный Алексеем Мосаловым через пластику, а в статике напоминающий врубелевского демона. Актеры, исполняющие сразу несколько ролей, что, кстати, позволило многим расширить свою профессиональную палитру. Речь персонажей, пересыпанная грубыми, а то и непечатными выражениями...

Вся эта нарочитая провокативность призвана вывести зрителя из комфортного состояния душевного покоя. Она и вывела. Но ни один человек с премьерного спектакля не ушел. И тень Ивана Кузьмича на сей раз не появлялась.

Теги:
Краснодарский театр драмы // Общество // Отношение // Спектакли // Театр драмы // Театры

Версия для печати Отправить ссылку Добавить в блог

Комментарии (1)

28 октября 2011
18:23

Соня из театрального деятеля в....политические! Впрочем, как всё точно и верно! Молодццца!

- Buch

Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы оставить комментарий