… —
Стоп. Какое замечание я тебе хотел
сделать? — спрашивает Понькин, останавливая
камерный «Премьер-оркестр» и молодого
дирижера Максима Журавлева. — Мой вопрос — провокационный. Тебя могут спросить
в оркестре: «Маэстро, на сколько играть?».
Ты должен ответить: «По четвертям». И
объяснить: «одна восьмая вверх, вторая
восьмая вниз» — это принцип внутридолевой
пульсации, он должен быть в твоих руках:
кистях, предплечьях. Мастерство дирижера
в умении правильно использовать
внутридолевую пульсацию проявляется,
прежде всего, в медленных темпах. И еще
знаешь, чего тебе не хватает? Хулиганства!
Вспомни детские рисунки и всякие шалости
Моцарта.
— Я иначе не могу, потому что эта дирижерская,
музыкантская одержимость во мне сидит
и заставляет полностью отдаваться
процессу: что на уроках в Московской
консерватории им. П. Чайковского и РГУ
им. А. Косыгина, что за пультом на
концертах. На уроках за своих «цыплят»
даже больше приходится переживать:
хочется сделать лучше, у них не получается,
а если у них не получается, тогда начинаешь
изобретать, добиваясь того, чтобы человек
понял и ушел, заряженный правильно
направленной энергией. А вечером
приходишь домой и сваливаешься без сил,
потому что дирижер — это всегда донорство.
—
— Конечно, вы правы, потому что для молодых
музыкантов всегда важно показать
результат работы. И если в программе с
Кубанским симфоническим оркестром
будет звучать музыка С. Прокофьева, К.
Дебюсси и М. Равеля, то с «Премьер-оркестром»
17 апреля мы сыграем ту же музыку, что и
во время мастер-класса — это три
Дивертисмента В. Моцарта и Серенада для
струнного оркестра П. Чайковского
— Это всегда так. Звучание оркестра — проекция личности дирижера, его флюиды,
энергетика влияния на оркестр, итог
контакта с музыкантами. Поэтому я от
своих учеников требую, чтобы они могли
ответить на вопросы об архитектуре,
живописи, кино, литературе, поэзии.
Особенно важна для дирижера архитектура,
потому что мы тоже «лепим» форму, и эта
форма должна быть совершенной. Так что
Денис работает по-своему, я работаю
по-своему.
… —
Ты посмотри, сколько напряжения и энергии
я вкладываю в жест! Я уже на два килограмма
похудел, — обращается Понькин к дирижеру
«Премьер-оркестра» Даниилу Червякову,
прерывая Серенаду для струнного оркестра
П. Чайковского.
— Вам нельзя, маэстро.
— Я тебя призываю к этому. Отлично, уже
получается. А теперь пробуем продирижировать
величественно: трапецию расслабь,
ободрись — ты в воде, очень густой и
плотной, как в Мертвом море. Запомнил
это ощущение? И вот так придется
протрудиться всю часть.
— Будем трудиться.
— Да здравствует малый вес!
— Вам хорошо говорить.
— А вам — хорошо сделать. Дирижер, умеющий
пользоваться минимумом, может достичь
максимума, и каждый жест его стоит
гораздо дороже.
— Основа международного общения — английский
язык. Плюс знание музыкальных терминов:
итальянских, немецких, французских.
Английский
язык, конечно, основа общения, но жест — главней. Просто стоять перед оркестром
немыслимо, нельзя: дирижер выходит к
оркестру, чтобы наполнить своим жестом
содержание музыки. В жесте важны все
мелочи, которые могут ярким образом
раскрыть содержание музыки. Многие
молодые музыканты не в состоянии понять,
что это и есть самое основное в
дирижировании. Я уже не говорю о том,
какой кризис в нашей профессии благодаря
тому, сколько в ней случайных людей.
—
— Причин две. Первая: работа в Музыкальном
театре Клайпеды. Вторая: здоровье — операция на сердце.
Клайпеда — огромный балтийский порт, где люди
живут размеренно и спокойно. Однажды
после Нового года еду за рулем, меня
останавливает полицейский: «Добрый
день, Владимир, как вы себя чувствуете?».
— «Хорошо, спасибо, не беспокойтесь». –
«Прекрасно. С Новым годом!».
— Обязательно хожу на рынок, и как можно
чаще: за фруктами-овощами, посмотреть
на блошиную мелочевку. Если есть хоть
малейшая возможность, встречаюсь с
сестрой (Анна Зенцова — главный балетмейстер
Всероссийского детского центра «Орленок»,
— Прим. автора) или еду в Пашковку, где
мой дом на улице Седина. Пройду, постою.
Дом строили мои покойные папа с мамой,
и я помню, как в ведро с водой макал
каждый кирпич и подавал папе…
Там
я учился в седьмой школе — она находится
на конечной остановке пятого трамвая.
Мне было десять лет, когда я случайно
взял папин аккордеон: у папы не получалось,
у меня же с ходу получилось. И мама
сказала: «Вовка, пойдем, будем проверять
твой слух», и я шел и всю дорогу ревел — думал, что это больно. С теплотой вспоминаю
Краснодарское музыкальное училище:
первые впечатления, гениального Владимира
Лазаревича Воронцова, дирижера училищного
оркестра и первого дирижера Кубанского
симфонического, — интеллигентнейшего,
многому меня научившего. Помню, как я
наблюдал за тем, как он управлял оркестром,
и я даже не думал, что возьму в руки
дирижерскую палочку.
—
— И не в одной: их сшила Танечка Васильева.
Я встретился с ней так: ее супруг Толя
руководил кулинарным колледжем или
техникумом, и после того, как мне вручили
вторую «Золотую маску» он принес на
концерт огромный торт в виде символа
нашей национальной театральной премии — и я его чуть не уронил, потому что хотел
показать публике. Он познакомил нас с
Татьяной, и сначала у меня возникла идея
с одной из ее коллекций сделать дефиле
на музыку Кшиштофа Пендерецкого.
А
потом я сказал Татьяне: «Танечка, можешь
сшить мне рубашку? Надо, чтобы она была
как сорока». Рубашка вышла черная, но,
стоит поднять руки, как появляются белые
полосы на рукавах, и со спины тоже,
по-моему, шесть ослепительно белых
полос. Еще одну элегантную, удобную и
тонкую рубашку Татьяна подарила мне
прошлой осенью.
Однажды
я был в Эстонии на гастролях с
«Геликон-оперой»: под Таллинном есть
разрушенный костел, в котором снимали
фильм «Последняя реликвия» с Георгом
Отсом, — вот там давали спектакли. И пока
я шел от артистической в костел в Таниной
рубашке, хотя было достаточно прохладно,
я впервые почувствовал себя звездой — так смотрели на меня чопорные и строгие
эстонские девушки. Ну, знаете, так бывает,
если рубашка понравилась (смеется).