Только
представьте: меня привозят в пустое
общежитие, все магазины закрыты, мои
знакомые арабы тоже разъехались. Я не
знал, что русские отдыхают 11 дней! Как-то
я вышел купить простую воду, но мне дали
газированную. А я не пью ее. Я тогда
позвонил маме и сказал, что в России
даже вода другая. Все 11 дней я пил
техническую воду из-под крана, потому
что она мне кажется вкуснее газированной.
Но, когда праздники закончились, я узнал,
что есть вода как у нас и даже вкуснее.
Первым,
кто узнал о моем решении уехать, был мой
брат, мы с ним близнецы. Он сразу меня
поддержал. У нас была состоятельная
семья, и брат сразу сказал, что будет
помогать деньгами, пока я здесь. Тем
более что в Сирии статус аспиранта
невероятно высокий, аспирантов очень
уважают. Когда я обсудил свое решение
с Мухаммедом, мы пошли к отцу: как он
скажет, так и будет. Отец одобрил,
напомнив, что я должен понимать, что это
совсем другая страна, другая культура,
язык.
Роман,
мой 50-летний друг из России, сказал, что
у меня все получится, но поначалу могут
быть проблемы. Это Роман посоветовал
мне ехать в Краснодар, а он очень умный
геолог.
Но,
когда я приехал, я разочаровался в
России. Пока я не приехал сюда, я думал,
что Россия — огромная, богатая, современная
страна. Так думают все сирийцы. Ведь
нам, сирийцам, Россия гораздо ближе по
духу, чем та же Америка, чем многие другие
европейские страны. Россия — братская
страна.
В
аэропорту мне сказали: отдай два блока
сигарет (из Сирии я взял десять блоков)
и проходи. Это налог.
Первое
время было очень скучно. В общежитии со
мной вместе жили два студента. Один из
Палестины, другой — из Иордании, но они
только после школы, совсем еще дети.
Конечно, я очень скучаю по брату. Он мой
близнец, он мне даже ближе, чем мама и
папа.
Россию
я начал любить, когда узнал нашу
преподавательницу. Она нам как мама.
Теперь я знаю, что, если умру, кому-то
будет не все равно.
О
различиях
В
Сирии в каждом городе есть свои традиции.
Есть что-то общее, но и что-то свое. Сирия
и Ливан очень похожи друг на друга.
Меньше — Иордания. Саудовская Аравия
и Ирак совсем непохожи. Эмираты — вообще
страна для туристов.
В
Сирии у нас такой закон: есть места, где
живут христиане, есть — где мусульмане.
Неважно, какая религия. У нас смотрят
на образование, на то, готов ли ты помогать
родине.
Арабское
разделение
У
нас есть сунниты, шииты. В основе этого
разделения очень древняя история. Но
люди могли быть глупцами в то время —
неужели нам теперь не нужно быть умнее?
Разве нашим пророкам, Мухаммеду или
Али, нравится то, что мы теперь убиваем
друг друга?
О
семье и войне
Мой
отец раньше работал с бывшим президентом
Сирии Хафезом аль-Асадом. Но он
возненавидел политику так, что даже нам
с братом запретил идти в политику. После
школы мы хотели поступать в военную
школу. Конечно, мы были еще глупы, нам
просто нравилось, как выглядит военная
форма, как на нее реагируют девушки. Но
отец сказал нам: делайте, что хотите, но
все, что касается политики и военного
дела, не трогайте. Ведь, даже если ты
начальник, над тобой будет другой
начальник. Всегда есть кто-то выше. Он
нам не говорил, но я будто увидел это в
его глазах: чем выше человек, тем меньше
у него гордости и тем чаще его унижают.
Когда
он вышел на пенсию, мы из Дамаска, где
родились, переехали в Идлиб, рядом с
Алеппо. Этот город граничит с Турцией.
Здесь всего 100 тысяч человек. Всегда
были за президента, но никто не думал,
чтобы выйти с оружием в руках, воевать.
Конечно, нам хотелось, чтобы зарплаты
были выше, но мы хотели мирного обращения
к президенту. Однако в нашем городе люди
вышли с оружием. Можно сказать, что
вначале была революция. И наша семья —
мои дяди, братья — все работали с
президентом, в партии, занимали высокие
места в парламенте — и начали громко
говорить, что они — за президента.
Наверное, это было их ошибкой.
Военные
поймали моего отца, хотели его убить
только потому, что он — человек Хафеза
Асада. Мы здесь считались шестерками,
предателями. Но к моему отцу после его
выхода на пенсию очень многие обращались:
он помогал вернуть права, если их лишили,
перевести в армию поближе. Мы всегда
были открыты.
Я
говорил им, что не нужно так громко
кричать, что мы за президента. Это если
ты с преподавателем разговариваешь,
можешь с ним об этом поговорить. Но, если
ты говоришь с рабочим на стройке, он не
поймет эти вещи.
Но
я не могу приказать отцу, что говорить.
Старших нужно уважать.
Когда
они взяли моего отца, я узнал следующее.
У меня был друг в школе — он воевал, и,
по его словам, его отпустили за 150 тысяч
лир (примерно 100 тысяч рублей). Отец его
умер. И моя семья всегда помогала им
деньгами. Я отдавал их его маме. Но он
забрал моего отца. Забрал и второй, и
третий раз. Забрали телефон, машину,
одежду. Это он вымогал деньги.
Но
я уже злился на своих родственников.
Потому что нужно быть умнее.
У
нас несколько армий против Асада. Но
все они очень разные. Есть ИГИЛ , радикалы. Есть Джабхат-ан-Нусра,
они тоже против Асада, но и против ИГИЛ.
Такой треугольник, в котором все друг
против друга. Они хотят сделать из Сирии
мусульманскую страну, хотя прекрасно
понимают, что из Сирии мусульманской
страны не получится. Другое дело —
Саудовская Аравия. Но мы живем иначе. У
меня есть друг христианин, я в шутку
могу зайти с ним в его храм, он — в мой.
Я прихожу к нему, его мама готовит мне
без свинины… У нас никогда не получится
мусульманской страны.
70
% населения Сирии против президента —
из-за страха. И, если государство поднимет
зарплату, они будут за президента. Но
сейчас, после пяти лет войны, они не
хотят ничего. Они устали. У нас нет света,
воды. Максимальная зарплата — 80 долларов.
Идет война… килограмм риса стоит 4
доллара.
Да,
вначале все отстаивали свое мнение, все
хотели лучшего для страны.
Люди
очень устали. Они просто хотят, чтобы
их дети ходили в школу. Хотят спокойно
выйти из дома и купить хлеба. Я замечаю
эти настроения даже в моей семье.
У
меня много друзей в Германии. И, несмотря
на комфортную жизнь в Европе, все они
вернутся, как только закончится война.
Потому что там они чувствуют себя
бомжами. А Сирией гордятся.
Нападки
на мою семью все еще продолжаются. Убили
сына моего дяди — но он служил в армии,
и мы были готовы к этому.
Но
не к тому, что кто-то вдруг зайдет и
расстреляет мою сестру. А такие случаи
были. Так действует Джабхат-ан-Нусра.
Они заставили всех женщин носить хиджабы,
не пользоваться духами. Они вернули нас
в первобытные времена.
Моему
старшему брату 42, у него 4 дочери и сын.
И я понимаю его: он боится за них. Он
переживает, кто будет их кормить, если
его убьют. О политике никто не думает…
В
моем городе уже почти год нет работы.
Мой отец получает пенсию. Но в Идлибе,
аграрном регионе, у людей нет воды, чтобы
поливать поля и что-то выращивать. У нас
нет света, нефти, газа.
В
основном сейчас страдают фермеры. У
моего отца 250 гектаров земли, на ней
работают люди. Но мы не можем им платить.
А
80 долларов, которые отец получает, не
хватает ни на что. Поэтому мой брат
переехал в Россию, ко мне. Он не смог
окончить университет в Сирии, хотя
оставался всего год. Ему 18 лет — он молод
и хочет ходить в кафе, играть в футбол,
встречаться с девушкой. Он хочет жить.
А не ждать три дня, когда нет света, чтобы
подзарядить телефон и написать мне: как
там в России? Мне было очень больно.
Поэтому я отправил ему приглашение.
Желания
все бросить и вернуться у меня не было.
Наоборот, хочу, чтобы они бросили все и
приехали в Россию. Но это невозможно.
На все нужны деньги: на визы, билеты,
жилье, еду. Мне это не по силам.
Отношение
к беженцам
О
России
Сейчас
единственная надежда для сирийцев —
Россия. Или Россия убьет всех сирийцев,
или спасет их. Смотрите: Америка против
нас. А кто остановит Америку? Для нас —
только Россия. Не Вьетнам, не Китай или
Япония, не Франция. Россия для нас
братская страна. И наша надежда — только
на Россию. Мы смотрим новости только
про Путина. Россия — это наша надежда,
наша жизнь. И наша смерть. Мы рассчитываем
на то, что Россия будет нам помогать до
конца, мы знаем, что она не подведет нас.
Я
уважаю американский народ, но речь о
политике. Если Россия нас бросит, надежда
умрет. Люди стали просыпаться с улыбкой,
и это заслуга России.
Доверять
России стали после того, как Путин ввел
войска в Сирию и собрал всех в Женеве в
прошлом году. Когда показали интервью
Путина и Сергея Лаврова, каждый сириец
пересматривал его тысячу раз. Когда
говорит Путин, мы ему верим. Это шаг к
решению проблемы. Даже мама теперь со
мной по-другому разговаривает. Говорит:
поблагодари Путина. Будто он мой сосед
(смеется).
Освобождение
Пальмиры
Для
сирийцев важна не только Пальмира.
Освобождение моего города для меня куда
более ценно, чем освобождение Пальмиры.
Потому что в моем городе — моя мама, моя
кровь. Я знаю, что Пальмира — исторический
город, но слезы моей мамы дороже памятников
и ценностей всего мира.