Ровно 30 лет назад, 26
апреля 1986-го, в 01.23 из-за грубого нарушения
правил безопасной эксплуатации реактора
на четвертом энергоблоке Чернобыльской
АЭС произошел взрыв, в результате
которого в атмосферу было выброшено
190 тонн радиоактивных нуклидов. Жители
Чернобыля подверглись облучению в
девяносто раз большему, чем при падении
бомбы на Хиросиму. Для ликвидации
трагедии были привлечены тысячи людей,
среди них и — известный
в Краснодаре историк и публицист, а на
тот момент — кадровый офицер Советской
армии.
В те дни майор Оленский
только что вернулся из Афганистана. В
Кандагаре, Шинданде, Герате и Кабуле он
провел более двух лет и был направлен
для продолжения службы в Киевский
военный округ. Здесь во второй половине
месяца должны были состояться военные
сборы, в которых офицеру предстояло
принять участие.
25 апреля он до позднего
вечера засиделся в гостях у товарища.
Такси поймать не смог, поэтому до
гостиницы по ночному городу добирался
пешком. Около двух часов ночи майор
увидел длинную колонну из автобусов. В
салонах горел свет, но пассажиров, за
исключением милиционеров, не было.
— Обрадовавшись, я стал
голосовать, но безуспешно, автобусы шли
мимо не останавливаясь, — вспоминает
Борис Оленский. — Через некоторое время
мне все-таки удалось остановить
«жигуленок», за рулем которого сидел
капитан гражданской обороны. В ответ
на вопрос, что случилось, он сказал лишь,
что его вызвали в штаб по тревоге без
объяснения причины.
Среди участников военных
сборов ходили тревожные слухи: якобы
на какой-то атомной станции произошел
взрыв, но сработала защитная система и
выброса радиации в атмосферу не произошло.
Правда стала известна двумя сутками
позже, когда об аварии — но не о ее
масштабах — сообщили СМИ. В скупой
информации говорилось, что ситуация
находится под контролем, опасности для
населения нет.
После сборов Оленского
направили к месту службы в Конотопскую
стрелковую дивизию. Здесь он получил
приказ 10 мая прибыть в город Иванково,
расположенный примерно в 50-60 километрах
от Чернобыля, где стояла 25-я Харьковская
бригада химической защиты. В ней майору
предстояло возглавить батальон
материального обеспечения, который
должен был ликвидировать последствия
техногенной катастрофы на Чернобыльской
АЭС.
— На автовокзале Киева
билеты до Иванково продавали только
жителям этого районного центра по
паспортам, а остальным — по спецразрешениям,
— продолжает Борис Иванович. — Посадку
в автобусы контролировала милиция. Это
меня удивило и озадачило. Городок
встретил нас закрытыми предприятиями
и учреждениями, пустынными улицами, по
которым проезжали военные грузовики и
сновали люди в военной форме и в
респираторах. Ощущение было такое, будто
началась война.
Батальон майора оказался
не в Иванково, а в чистом поле возле села
Ораное, на самой границе 30-километровой
зоны отчуждения. Добираться до него
пришлось на попутке — военном грузовике,
другой транспорт туда не ходил. Водитель
машины заметно нервничал, казалось,
будто к чему-то прислушивается. Когда
же послышался характерный шум винтов
приближающегося вертолета, он резко
остановил машину и, крикнув пассажиру:
«Выпрыгивай!», побежал в лесополосу.
Оленский последовал за ним, и как раз
вовремя: через несколько секунд
«вертушка», низко пролетев над дорогой,
выпустила шлейф какой-то бурой жидкости,
которая осела на асфальт и оставленную
машину.
Когда вертолет скрылся
за горизонтом, водитель, страшно ругаясь,
осмотрел грузовик, покрытый толстым
слоем липкой субстанции. Позже выяснилось,
что этим спецраствором поливали дороги
и обочины, чтобы проезжающий транспорт
не поднимал в воздух радиоактивную
пыль. «Ну вот, теперь не отмоешь!» —
горевал шофер, предпринимая тщетные
попытки очистить лобовое стекло.
Разыскав батальон,
Оленский в тот же день решил поехать на
станцию, осмотреть фронт работ. Поселки,
через которые лежал путь к ЧАЭС, наводили
ужас своей безлюдностью. Полоскавшееся
на ветру белье, оставленные во дворах
детские игрушки, распахнутые настежь
ворота частных домов создавали жуткое
впечатление. И все это на фоне буйства
красок набравшей силу весны.
— Это были кадры из
настоящего фильма ужасов об апокалипсисе,
— говорит Оленский. — Окружающая картина
навевала страх и тоску, казалась
иррациональной, ненастоящей.
Батальон майора трудился
непосредственно на самой станции. Бойцы
ликвидировали сквер, разбитый во
внутреннем дворе, «желтый лес» (сосновую
рощу у разрушенной стены станции),
отсыпали дамбу вокруг каналов, сообщающихся
с реакторами и рекой, чтобы во время
дождей зараженная вода не попала в
Припять, а оттуда в Днепр. Сооружали
биологическую стену, чтобы как-то
обезопасить работающих людей от радиации,
утилизировали радиационные отходы в
могильнике, занимались дезактивацией
генераторного цеха и внутренних помещений
станции, очищали крышу от радиоактивных
обломков бетона. Оленский работал
наравне со своими подчиненными.
Однажды, в конце мая,
собираясь выехать на станцию в первую
смену, которая начиналась в 5 утра, майор
услышал шум. Вокруг группы ликвидаторов,
только что прибывших из ночной смены,
собралась большая толпа народу. Сквозь
возбужденную разноголосицу Оленскому
удалось понять причину возмущения.
Оказывается, ночью произошел большой
выброс радиации из разрушенного реактора,
и люди отказывались ехать на работу.
— Чтобы закрыть жерло
разрушенного реактора и тем самым
перекрыть выброс радиации, вертолеты
постоянно сбрасывали в него свинцовые
шарики, — объясняет Борис Иванович. —
Предполагалось, что они расплавятся и
законсервируют реактор. Но случилось
непредвиденное: свинец под воздействием
высокой температуры закипал, и, когда
набиралась критическая масса газов,
«выстреливал» вверх, образуя радиоактивное
свинцовое облако, заражающее окрестности.
Батальон забастовал.
Увидев майора, кто-то спросил: «Что,
комиссар, пришел уговаривать?» Оленский
делать этого не собирался. Решил, что
на станцию отправятся только коммунисты.
Они прикрепили к боковому зеркалу машин
ленточки, чтобы было видно, кто едет в
грузовике, и стали выстраиваться на
дороге. Однако без всякой команды в
колонну стали протискиваться машины
без ленточек, и в результате она превысила
заявленную на эту смену численность
транспорта. Пришлось уговаривать людей
остаться, особенно тех, кто вернулся с
ночной смены.
— Вообще, ликвидаторов
убеждать работать не приходилось — все
понимали, для чего они здесь, — говорит
Оленский. — Тогда мне часто приходилось
слышать от окружающих: «Если не мы, то
кто?»
В первых числах августа
1986 года у Бориса Оленского прямо на
станции случился инфаркт. К тому времени
он провел на АЭС почти три месяца. Вопреки
правилам, он не вернулся домой, когда
хватил первые 26,1 рентген (норма была до
20, максимум 25), потому что ему не нашлось
замены. Во второй-третий месяцы Борис
Иванович «хапнул» еще 25,1 рентген.
В
киевском военном госпитале он провел
месяц, затем еще месяц лечился в
санатории. Оттуда вернулся в свою дивизию
в Конотоп, но вскоре был направлен в
Южную группу советских войск, где и
завершил службу. В отставку он вышел в
звании подполковника и вернулся в
Краснодар.