Поэзия Иосифа
Бродского — явление большое и загадочное.
Впрочем, подлинный гений всегда остаётся
для нас тайной и укором: ну почему он, а
не я?
Что касается
нашего героя, то его будущую творческую
матрицу, на мой взгляд, с ошеломляющей
точностью предугадал и описал за три
года до рождения поэта другой гений —
Владимир Набоков в романе «Дар»: «Раз
были вещи, которые ему хотелось высказать
так же естественно и безудержно, как
лёгкие хотят расширяться, значит должны
были найтись годные для дыхания слова…»
Вот так он и
набирал воздух, чтобы выдохнуть его —
и снова вдохнуть… и слова звучали при
этом иногда так:
Можете поверить:
страница второго тома двухтомника 1992
года была открыта наугад, как я это делаю
почти всегда c его книгами, ещё ни разу
не избежав при этом ледяных мурашек в
загривке…
Увы, есть повод
говорить сегодня о жизни Иосифа Бродского,
вспоминая о его кончине: подошла уже
двадцатая годовщина смерти от инфаркта,
случившегося с ним в рабочем кабинете
нью-йоркской квартиры в ночь на 28 января
1996 года, — смерти на чужбине того, кто,
по собственному признанию, ни страны,
ни погоста не хотел выбирать.
Сделать это его
заставили другие: власть, её беспощадные
институты, конкретные люди, создающие
безвыходные обстоятельства. Прошлое
не ведает сослагательного наклонения,
но всё же очень хочется понять: знай все
они о том, что играют роль мелких
статистов, чьи выходные роли и жалкие
реплики «кушать подано» прописаны
жизнью лишь для того, чтобы отчётливее,
рельефнее проявился на их фоне и вырос
в героя этот нескладный, неприбранный,
угловатый молодой человек, — стали бы
так препятствовать его адаптации в
социальную среду конца пятидесятых?
О, это знаменитое
ахматовское, сказанное после осуждения
Бродского на пять лет за тунеядство:
«Какую биографию делают нашему рыжему!
Как будто он кого-то нарочно нанял…»
В пятнадцать лет Бродский
мечтал стать военным моряком, подводником.
Что помешало это осуществить сыну
капитана 3-го ранга ВМФ СССР — школьные
неуспехи, большой конкурс, а может,
здоровье подкачало? Не будем фарисействовать
и притягивать за уши удобную в подобных
случаях фигуру умолчания; стоит всего
лишь напомнить, что отец его был
демобилизован в 1950 году в ходе известной
«чистки» офицерского состава армии и
флота от евреев.
Россия не была бы сама
собой, если б не поступила с перемолотым
её жерновами, всячески униженным и
оскорблённым (спасибо, что не убитым, а
всего лишь вышвырнутым прочь без надежды
на возвращение), гением, как обычно: не
износив и пары башмаков, раскрыла объятья
его бесплотной тени, кинулась по крохам
собирать материальные следы его
пребывания там и сям (чего стоят хотя
бы обшарпанный чемодан и шляпа,
выставленные в музее Фонтанного дома,
с которыми в июне 1972 года Бродский
покинул родину, увозя печатную машинку,
две бутылки водки для английского поэта
Уинстена Одена и сборник стихов Джона
Донна!)
Cамой же отвратительной,
на мой взгляд, из возможных патриотических
потуг становится попытка представить
Бродского поэтом-народником, имперцем
до мозга костей, едва ли не посланной
свыше в канун миллениума реинкарнацией
Сергея Есенина в новейшем для нашего
времени обличии. Вышедшая за несколько
месяцев до 75-летия Бродского книга
известного своим охранительным
консерватизмом писателя В. Бондаренко
«Бродский. Русский поэт» — яркая
иллюстрация сотворения мифологического
образа реальной личности. И основной
пафос этого сочинения легко прочитывается,
как призыв: вернём поэта на место, где
он должен по праву пребывать во веки
веков, то есть русскому народу-богоносцу.
В реконструкции
Бондаренко наш герой уже вроде бы и не
еврей, не гражданин мира, не блестящий
эстет-западник, но истинно православный,
истинно русский народный поэт. Факт его
крещения в двухлетнем возрасте в
загородной церквушке под Череповцом,
приютившем эвакуированных из Ленинграда,
становится неоспоримым доводом в пользу
обрусения Иосифа, так же, как крест,
отчетливо различимый у него на груди
на одной из американских фотографий.
Да, вспомнил: тезис о
сознательной русскости поэта, вот как
это у них называется.
Московский писатель и
критик даже совершил экспедицию в
Череповец на розыск той самой церквушки.
Нужно ли говорить, что он таки нашел её
с помощью народной, пообщавшись с
музейщиками и таксистами. Что ж, с такой
аргументацией не поспоришь, как и с этим
угрюмым напором прошлого на настоящее,
со звериной серьёзностью в деле
превращения белого в чёрное.
Да и зачем
спорить? Сам поэт когда-то поставил
точку в возможных кривотолках по этому
поводу, сказав буквально следующее:
«…лучше быть последним неудачником в
демократии, чем мучеником или властителем
дум в деспотии…»
Но бог мой, как иронично
бывает время, когда вдруг, ни с того ни
с сего, перебрасывает мостки ассоциативных
связей между эпохами! Опять читаю
Бродского — и натыкаюсь на такую вот
прелесть пятидесятилетней давности:
«Я сегодня уеду далеко-далеко, в те края,
где к обеду подают молоко. Я пошлю вам
с дороги телеграмму в эфир, в ней инжир
и миноги, и наутро кефир. Я пошлю вам
открытку из далёкой страны: шоколадную
плитку и кусок ветчины…Я пошлю вам
посылку, я отправлю вам груз: лимонада
бутылку, колбасы и арбуз…»
Видимо, не следует
цитировать дальше, ибо в продуктовом
наборе, великодушно обещанном когда-то
несовершеннолетнему читателю будущим
лауреатом Нобелевской премии,
Роспотребнадзор может легко усмотреть
сегодня не менее пяти видов вредной еды
из дальних стран, подпадающей под
запретительные санкции.
Кстати, рецензент этого
стихотворения в Сети делает милое
замечание в том духе, что современным
детям вряд ли удастся прочувствовать
всю прелесть такой гастрономической
поэзии. Увы, умными людьми давно замечено,
что история любит иногда творить дубли
в виде фарса. Особенно, если готовность
наступать на грабли становится в
некоторых общественных формациях
национальным видом спорта, — и записные
патриоты начинают наперегонки состязаться
в вышучивании мучений соотечественников,
лишённых доступа к хамону и сыру с
голубой плесенью, пармской ветчине и
дижонской горчице!
…А Бродский, как и
обещал в молодых своих стихах, вернулся
на остров, чтобы остаться там навсегда.
Правда не на Васильевский, в Ленинград,
но на венецианский Сан-Микеле с его
старинным кладбищем. И вновь не по своей
воле, а по инициативе кого-то из друзей
и с согласия Марии Бродской-Саццани.