—
— Нет.
На данном этапе жизни я не вижу себя
нигде в другой сфере. Более того, у меня
ни разу вообще не возникало желания
бросить журналистику.
—
— Нет,
не мой. Но не забывайте, я ведь не
журналист, а редактор. Люди никогда не
устают читать тексты других и исправлять
чужие ошибки, поэтому редактор
профессионально выгорает гораздо
меньше, чем журналист. А пишущих людей
от выгорания, увы, не спасешь. Я
сталкивалась, и не раз, с таким. Здесь
рецепт один — человеку нужно на какое-то
время сменить профессию. Например,
уехать на год куда-нибудь далеко, заняться
чем угодно другим, написать книжку,
пойти работать менеджером, чтобы потом
снова вернуться в журналистику, если,
конечно, будет желание — и такие случаи
не редки.
—
— Не
обязательно. Журналистика — это ремесло,
а ремесло, как мы все знаем, передается
только из рук в руки. И для этого не
обязательно учиться на журфаке, сойдет
любое другое образование, но обязательно
хорошее. Образованный человек всегда
в состоянии связно изложить то, что он
знает, хорошо описать, проанализировать,
переосмыслить.
Журфак,
как правило, дает студентам в лучшем
случае какие-то гуманитарные знания.
Больший толк будет, если человек вначале
приобретет базу, научную, гуманитарную
или экономическую, научится азам
аналитики, а потом начнет специализацию
в медиа.
—
— Я
очень довольна результатом. Мы практически
выполнили план по посещаемости. Я хотела
к концу первого года работы ресурса
получить 5 миллионов посетителей, планка
почти достигнута.
— Нет, конечно. Во-первых, не я ее делаю, а мои парни. Моя задача — не креативить, а построить рабочие схемы и хорошо организовать людям условия для работы, со всем остальным они сами справляются прекрасно. То есть я в «Медузе» выступаю как регулировщик, диспетчер, человек, за которым последнее слово. Но «Медуза» — не мое детище, а коллективный продукт.
— Я не называю имен своих инвесторов. Ни с самого начала, ни сейчас. У них нет никаких требований к нашему контенту — вот все, что могу сказать.
— У меня не так много сил и здоровья, чтобы тратить их на борьбу с ветряными мельницами — вот, пожалуй, причина, по которой я уехала из России. В Латвии ты можешь жить, работать, отдыхать, там свежий воздух, низкие цены аренды на недвижимость, мне там легче и выгоднее работать. А в России я бываю слишком часто, чтобы испытывать ностальгию по шаблонным русским березкам.
— 46% населения Риги — русские, в 70% рижских семей говорят по-русски. Нелюбви к нашему Отечеству в Латвии и близко нет. Русский понимают и принимают практически в любом публичном месте в Риге. И редчайший случай, когда где-нибудь уж в совсем молодежных кафе официантка может сказать: «Можно я буду отвечать вам по-английски, я плохо говорю по-русски, хоть и понимаю».
В свое время мы выбрали Ригу в качестве места дислокации редакции нашего СМИ по ряду экономических причин: прозрачное законодательство, простое получение рабочих виз для сотрудников, недорогая жизнь и русскоязычное население. Не пожалели об этом за весь минувший год.
— Пока не знаю, я так далеко не заглядываю, мы пока заняты совсем другими вещами, производственным процессом, о переезде не думаем, но не исключаем.
— СМИ никогда легко не жили, сейчас для них настали совсем трудные времена. Выживать приходится всем, и речь идет не о политическом давлении, ликвидации свободы слова, а в первую очередь об экономическом кризисе. Я думаю, в ближайшее время еще не одно российское СМИ закроется из-за элементарного отсутствия денег. Когда нечего есть и нечем платить зарплату сотрудникам, тебе не до политики, поверьте.
Разговор о той же свободе слова на самом деле очень короток: все происходит на наших глазах — за последний год в России не приняли ни одного разрешительного закона, только одни запреты. В таких условиях любому живому организму трудно, а СМИ ведь живые.
— Между прочим, я — очень даже компромиссный человек, это у меня просто репутация такая, общественное мнение. Я очень договороспособна и гибка, если потребуется. Сегодня реалии жизни таковы, что каждый решает за себя — сейчас времена единоличного выживания. Каждый определяет для себя — в какой ситуации и до какой степени он может пойти на компромисс с собой, с собственной совестью, будет он стоять до конца, чем он пожертвует.
— Я их понимаю, но это не значит, что я им симпатизирую. Для меня многие вещи в жизни и в профессии неприемлемы, я стою на жестких позициях. Врач не имеет права предать этические нормы своей профессии, иначе это приведет к смерти больного. И журналист в данном случае ничем не отличается от врача.
— Такие люди были всегда. В первую очередь, это чиновники, рулящие СМИ, которые находятся на зарплате у государства, они по сути журналистами не являются, поэтому мне с ними не о чем разговаривать.
— Нет, потому что я считаю, что негоже мне взрослых людей чему-то учить. Во всех спорах с друзьями, коллегами я стараюсь придерживаться принципов самоуважения. Есть люди старшего возраста, с которыми я просто договорилась об этом не говорить. Я, например, приехала в гости к своей подруге в Таллин, ее мама после объятий на пороге тут же сказала: «Галя, ну ты же знаешь, что я из тех, для кого Крым наш». Я ответила: Да, Тамара Николаевна, знаю». И мы договорились не говорить на эту тему вообще. Мы просто гуляли по Таллину, провели вместе два чудесных дня и ни словом не коснулись политики. Потому что люди всегда дороже чьих-то политических амбиций.
— Понимаете в чем дело — это же поколение советских людей, плоть от плоти Советского Союза, где для того, чтобы выжить, совершенно необходимо было иметь определенную модель поведения. Общество тогда требовало говорить: «Слава КПСС!», «Пятилетку за три года», ну и так далее. Сегодня лозунги поменялись, но подходы остались. Я с уважением отношусь к Калягину и к Табакову, как к актерам, ну а как люди — они не умнее нас, талантливее да, но не более.
— Мне трудно судить, я себя не причисляю к интеллигенции, я — рабочий человек, в последние пять лет работаю по двадцать часов в сутки. Заниматься интеллигентскими рефлексиями элементарно не хватает времени.