Мы никогда не знаем, чего не знаем. Но это полбеды. Хуже, что мы не знаем, чего не знают другие.
Один известный российский репортер, много лет живущий в населенном пункте с реликтовым для Подмосковья названием «Совхоз имени Ленина», недавно спросил у читателей своего блога: «Чем совхоз отличается от колхоза?»
Не в шутку спросил. Всерьез. Не ради какой-нибудь викторины или оживления комментаторов, а чтобы разобраться.
Своего он добился. Получил от френдов исчерпывающий обзор по формам собственности социалистических сельхозпредприятий. А я на этом фоне озадачился совсем другим — возрастом спрашивавшего.
Погуглил — так и есть: автор, которого с оглядкой на его тексты числил ровесником, оказался младше, чем думалось. Всего-то на пять лет младше, но с учетом стремительности отечественной истории конца прошлого века — на целую эпоху. Когда он достиг возраста интереса к экономике, на смену эре колхозов и совхозов пришла пора ТОО и АОЗТ.
Вот так мимо пытливого и вдумчивого журналиста прошла информация, никогда не бывшая тайной.
Поделился этим наблюдением с собеседником, а тот:
— А что такое АОЗТ?
— Ба! — говорю. — Выходит тебе еще и тридцати нет?
— Нет, — улыбается. — Просто с бородой я смотрюсь старше.
…Понимание деталей — маркер возраста. Акционерные общества закрытого типа отменили к 1995 году. Сегодняшние тридцатилетние менеджеры тогда пошли во второй-третий класс. Откуда им знать об этом? Да и к чему, если и мне от этого знания никакого профита. И все же…
Увы, незнание о незнании, далеко не всегда остается приятным необязательным анекдотом. Оно же (причем сплошь и рядом) — причина провалов во взаимодействиях настроенных на сотрудничество людей»
Помню, когда модный писатель Макс Фрай еще не раскрыл свое инкогнито, мы с товарищем сошлись во мнении, что автор примерно 1962-1967 годов рождения. Вряд ли старше, и наверняка не младше. А все потому, что в какой-то книжке Фрая фигурировал «изумительный чайник чистейших гэдээровских кровей».
За рюмкой чаю мы с товарищем рассуждали, что выразиться так мог лишь родившийся в шестидесятых. Причем, именно в середине шестидесятых.
Те, кто постарше, вряд ли сфокусировались бы на такой детали (вышли же мы все из народа), а если и заметили бы дивный чайник — определили бы его иначе. Отметили бы значительно — «дефицит». Или бросили на хиппанский манер — «фирма».
Кто помладше, написал бы «импортный», «немецкий», может быть — «бошевский» (не от бренда, а от «бошей»). Но заметить, что чайник не дефицитный или немецкий, а именно «гэдээровский», мог лишь тот, кто взрослел на излете семидесятых — в начале восьмидесятых. Кто в годы брежневской «эпохи потребления» вожделел такой чайник (вместе с польскими стенками, чехословацкими сервизами и венгерской болоньей) либо наблюдал, как за подобным мещанским счастьем гоняются взрослые.
Потом я узнал, что Макса Фрая зовут Светлана Мартынчик. От этого мне не стало ни тепло ни холодно, но уточнение, что она родилась в 1965 году, принесло чувство глубокого удовлетворения.
Недавно с молодым коллегой разговорились о станичных обычаях:
— Слушай, — говорит, — а золотые зубы — это мода такая была?
— Какая, — удивляюсь, — мода?
— Ну раньше, — растолковывает он непонятливому, — раньше… Я вот на фотки старые смотрю: там родители или их однокурсники, друзья — у всех половина рта в золоте. Это модно было? Типа, по-богатому?
— Да какое там «по-богатому»! Это же все не золото, а обманка. Рондоль.
— Вот и я же понимаю — обманка. А зачем ставили-то уродство такое? Мода что ли?
Что за чепуха? — думаю. Умный вроде человек. Модный, правда. Неужели его на моде так переклинило? А казался дельным парнем…
— Причем тут, — пожимаю плечами — мода… Зубы же не вечные. Если пломбы уже не спасают, надо ставить коронки. Вот и все…
— Да я понимаю — коронки, но зачем эти понты с фальшивым золотом? Чё нормальные-то не ставили?
— Что значит — нормальные?
— Ну — природного цвета.
— Металлокерамику, что ли? — наконец прозреваю я.
И смотрю, как на идиота.
А он на меня тоже, как на идиота, смотрит:
— Ну, естественно…
И пришлось изумленному мне втолковывать двадцатипятилетнему компьютерному гению, что в конце девяностых одна металлокерамическая коронка обходилась в полугодовую зарплату учителя. А еще на пять лет раньше о керамических зубах за пределами Москвы знали лишь, что такие голливудским миллионерам делают, а в СССР коронки бывают двух типов — железные и золотые.
И ведь я не представлял, что кто-то этого может не знать. А собеседник думал: я его разыгрываю.
Так бы и не поверил, не включи я свою улыбку на восьмидесятый лэвел искренности. Ну это когда до рондоля на верхних «пятерках» включительно.
Увы, незнание о незнании, далеко не всегда остается приятным необязательным анекдотом. Оно же (причем сплошь и рядом) — причина провалов во взаимодействиях настроенных на сотрудничество людей. Можно сказать, хороших людей. Причем старательных, обязательных и неглупых. Только разделенных пропастью шириной в личный опыт.
Пропасть эту невозможно преодолеть, потому что одни в ней еще не бывали и даже не знают, как она выглядит. А другие, наоборот, столько раз летали в эту бездну, что не представляют, как кто-то может нуждаться в отдельном предостережении?
Более того, даже обсудить варианты преодоления пропасти у не знающих о незнании не получится.
Во-первых, о чем говорить, если не знаешь? Во-вторых, если и скажешь – кто тебе поверит, пока сам не хлебнет? А когда хлебнет, может уже быть и поздно.
Коротко же проблему можно обрисовать так: множество идей, совместных проектов «не стреляет» только потому, что одна из сторон не знает, что именно препятствует воплощению ее планов, а вторая даже не представляет, что кто-то может этого не знать.
И вот что с этим делать, я тоже не знаю.
Разве что поговорить об этом?