— Вот
оно это место, глэнэще. Еще до колхозов
тут кирпичи делали. И вот сюда мертвых
свозили, как скот. Возили гарбами,
подгоняли и крюками стаскивали и бросали
[в карьер].
Бакай — западная окраина станицы, за ней в
открытом бугристом поле возвышается
крест. Местный краевед Александр Дейневич
показывает плиту из черного мрамора с
надписью «Царствие небесное и вечный
покой рабам Божиим, православным
христианам, безвинно умученным в годины
Голодомора. На этом месте в 1932-1933 г.г.
упокоились 7000 жителей станицы
Новодеревянковской». Скромный мемориал — самодеятельный, установлен казаками
в 1992 году.
«Черные
доски»
Москва
требовала товарного зерна, а крестьяне
дать его не могли, потому что прогноз
на урожай отличался от фактического в
три раза. Да и рабочих рук в поле
становилось все меньше: семьи единоличников,
не желавших «коллективизироваться»,
выселяли, те, кто смог, «отходничали» — вербовались на донские шахты или заводы,
ну, а кто чуяли неладное раньше других,
памятуя о расказачивании и раскулачивании
в 20-х, – уезжали в Абхазию и Закавказье.
Были и другие социально-экономические
причины.
Выбивать
продовольствие и разбираться с «хлюпиками
на местах» в аграрные территории
Политбюро ЦК отправило чрезвычайные
комиссии. На Украину послали Вячеслава
Молотова, на Северный Кавказ — Лазаря
Кагановича с зампредом ОГПУ Генрихом
Ягодой.
Северо-Кавказский
краевой комитет ВКП(б) 4 ноября под
нажимом комиссии принял постановление
«О ходе хлебозаготовок и сева по районам
Кубани». В нем отмечался «провал плана»
и устанавливалась «боевая задача» —
сломить «кулацкий саботаж» и уничтожить
сопротивление. Были прописаны карательные
меры в отношении трех станиц:
Новорождественской Тихорецкого района,
Медведовской Тимашевского района и
Темиргоевской Курганинского района.
Их занесли на «черные доски», и это было
не гневное порицание в газете, а настоящая
блокада, обрекающая на смерть от голода.
Поселения окружили особые части, состоявшие из латышей, венгров и китайцев
— с приказом стрелять в случае попыток
жителей бежать. Магазины и лавки были
закрыты. Госаппарат подвергли «чистке»,
даже сельсоветы распускались. Налоги
повышались, кредитование прекращалось.
Колхозникам, пока не выполнят план
сдачи, на трудодни не выдавали никакого
зерна. А те, что его имели на пропитание
и не сдавали, приравнивались к врагам
народа.
13
ноября коммунисты решили, что эффект
устрашения произведен недостаточный,
и «позорный список» расширили еще на
десять кубанских (Полтавская, Незамаевская,
Уманская, Ладожская, Урупская,
Стародеревянковская, Новодеревянковская,
Старокорсунская, Старощербиновская,
Платнировская) и две донские станицы
(Мешковская и Боковская). Все их жители
подверглись таким же репрессиям. И еще
почти 20 районов края были наказаны
полным запретом любой торговли в них.
Только
за один месяц на Северном Кавказе были
арестованы и исключены из партии пять
тысяч коммунистов. Их обвинили в
«преступном сочувствии» срыву
хлебозаготовок. В станице Отрадной
расстреляли секретаря большевистской
ячейки Котова за то, что позволил раздать
членам колхоза имени Первой Конной
армии зерно как аванс за трудодни.
(из рассказа С.Г. Быбика, ст.
Новодеревянковская).
Райкомы
просили вышестоящее начальство «ускорить
разрешение вопроса о выселении всех
единоличников и весь контрреволюционный
элемент с пределов Северо-Кавказского
края». В товарных эшелонах в Казахстан
и на Севериз
«позорных районов» в начале декабря
отправили 2006 семей.
Но
зерна на заготпунктах Кубани больше не
становилось. 16 декабря 1932 года было
принято секретное постановление бюро
Северо-Кавказского крайкома ВКП(б) «О
ходе хлебозаготовок», в котором
говорилось: «Ввиду того, что ст. Полтавская,
несмотря на все принятые меры, продолжает
злостно саботировать все хозяйственные
мероприятия Советской власти и явно
идет на поводу у кулаков, признать
необходимым выслать всех жителей станицы
из пределов края, за исключением
доказавших на деле свою преданность
Советской власти в гражданской войне
и в борьбе с кулачеством… Полтавскую
партийную организацию, как явно
неспособную бороться за решение партии,
распустить».
Славянскому
райотделу ОГПУ понадобилось всего
десять дней для выполнения «задачи». В
девять эшелонов, состоящих из
вагонов-скотовозок, затолкали 12 тысяч
348 человек (2286 семей) и отправили на Урал.
Сколько туда доехало живыми?
На месте
остались только семьи бывших
партизан-большевиков. Очень скоро сюда
прибыли демобилизованные из Московского,
Ленинградского и Белорусского военных
округов. В ростовской областной газете
«Молот» опубликовали на первой странице
крупным шрифтом бодрый рапорт: «Нет
больше станицы Полтавской — националистического кулацко-петлюровского
гнезда на Кубани! Есть станица
Красноармейская — верная опора советской
власти и колхозного строя».
Борясь
с «остатками казачества, контрреволюционной
атаманщиной и белогвардейщиной»,
поголовно депортировали жителей
«чернодосочных» станиц Медведовской
и Урупской, которую тогда же переименовали
в Советскую. Исторического названия
лишилась и сильно опустевшая на старый
новый год 1933-го Уманская (по сей день
Ленинградская, жители Полтавской
добились возвращения имени в 1994 г.). В
станицы уже в январе-феврале приехали
военные с семьями, им отдавали лучшие
дома, мебель, инвентарь. Но топить в
лютую зиму было нечем, и первое, что они
сделали — вырубили сады на дрова.
Террор
голодом
Знаки
беды осенью 32-го подавала даже природа — Иван Гармаш в своих записках вспоминал,
что ».
Казаки называли предстоящие несчастья
«черной хмарой».
Все
разговоры обывателей тщательно
фиксировали агенты ОГПУ. В секретных
донесениях оргпартгруппы в Староминском
районе зафиксировано: «Бойкотируют
мероприятия Советской власти посредством
молчания и круговой поруки», «…беднота — единоличники колеблются, середняк
настроен плохо. «Кулацкая часть»
распускает слухи, что «хлеба нет,
отбирают последний хлеб под видом
разворованного хлеба, а никакого
разворованного хлеба нет, и что хлеб
отправляют за границу для того, чтобы
предотвратить надвигающуюся войну»;
«большевики боятся войны и хлебом
откупаются, а крестьяне должны помирать
с голоду»».
В
сводках райкомов партии стали еженедельно
указываться цифры смертности по колхозам,
МТС и населенным пунктам. Большевики
уже не могли не признать, что ситуация
чрезвычайная. При этом слово «голод»
было запрещено, даже в служебной переписке
писали «эксцессы», чаще — «продовольственные
затруднения».
Северо-Кавказский
крайком по степени их тяжести придумал
градацию для территорий: особо
неблагополучные, неблагополучные и
прочие. К особо неблагополучным были
отнесены 13 районов: Армавирский, Ейский,
Каневский, Краснодарский, Курганинский,
Кореновский, Ново-Александровский,
Ново-Покровский, Павловский, Староминский,
Тимашевский; один район Адыгейской АО
— Шовгеновский и один район Ставрополья
— Курсавский. К неблагополучным отнесли
20 районов, в том числе кубанских — 6,
донских — 7 и ставропольских — 7. К прочим
отнесли 15 районов, в том числе кубанских
— 4, донских — 7 и ставропольских — 43.
Из
воспоминаний И.К.Гармаша:
Из
записанных на пленку воспоминаний Ильи
Филатовича Гордиенко из ст. Старовеличковской:
«».
Всего
четыре тысячи человек осталось в
Старощербиновской после голодной зимы,
а было 22 тысячи. На севере Кубани жатва
смерти выкосила станицы так, что в них
до сих пор населения меньше, чем до
голодомора.С
той поры многие улицы в станицах либо
односторонние, либо с пустыми участками
на месте бывших когда-то хат.
— До колхозов в Новодеревянковской было
12 тысяч с лишним человек, а сейчас и семи
нету, — говорит Александр Дейневич,
показывая на пустые планы с густой сухой
травой по соседству с его домом. Тут
почти на меже стоят два креста. Здесь
были захоронены в голодовку родственники
хозяев.
Могилы
часто устраивали там, где жили. У живых
просто не было возможности везти тела
на кладбища. Специальные бригады собирали
безымянные тела на улицах, во дворах и
скидывали без гробов в большие ямы на
окраинах.
(И.К.Гармаш.
Попадали
в эти «могилы» и сильно ослабленные
люди. Известны случаи, когда таким
полутрупам удавалось выползти из траншей
и выжить.
Шанс
выжить был в колхозе, там работающих
подкармливали, а где-то даже давали
«котел ударника» — 400 г соевого хлеба и
молоко. Но и коллективные хозяйства
попадали на «черные доски», и до выполнения
планов заготовок всем приходилось
тяжко. Репрессии от имени государства
осуществляли все кому не лень. По сути
против населения начался террор такой
силы, что «искривлять перегибы» пришлось
уже Кремлю.
Потому
что появилась «угроза ослабления
авторитета Советской власти». В феврале
и марте 1933 года вышли закрытые постановления
Политбюро, в которых требовалось
прекратить аресты по закону о колосках
«трудящихся, совершивших кражи из нужды,
по несознательности и при наличии других
смягчающих обстоятельств». 8 мая была
издана за подписью Молотова и Сталина
секретная инструкция ЦК ВКП(б) и Совнаркома
СССР «О прекращении применения массовых
выселений и острых форм репрессий в
деревне».
Партийный
вожак Борис Шеболдаев, вводивший «черные
доски», в 1935 году написал для главной
газеты страны «Правда» статью «Казачество
в колхозах». В ней секретарь крайкома,
вспоминая «слом саботажа» на Кубани,
нарисовал жуткую картину: «озлобленность
врага доходила до того, что отдельные
матерые кулаки из казачества, скрывая
от хлебозаготовок в ямах тысячи пудов
хлеба, доводили себя и собственных детей
до голодной смерти»…
А
через четыре года почти все крупные
руководители той поры попали под каток
Большого террора. Рядовым коммунистам
объяснили, что именно они виноваты в
том, что случилось на селе. », — записал в своих воспоминаниях после
смерти вождя новодеревянковец Иван
Гармаш.
Хлебная
диктатура
Однако
перегибы признавались в закрытых
циркулярах, для широких народных масс
информация подавалась с точностью до
наоборот. В январе 33-го Сталин на пленуме
ЦК ВКП(б) заявил, что «только заклятые
враги Советской власти могут сомневаться
в улучшении материального положения
рабочих и крестьян». Тема гибели граждан
от недоедания не просто замалчивалась — была под жесточайшим запретом. При
этом двенадцатью годами ранее в массовый
голод от засухи и последствий Гражданской
войны в РСФСР Ленин и его соратники
обратились за помощью к мировому
пролетариату, международным организациям
и зарубежным государствам. В 1921 году
была образована Центральная комиссия
помощи голодающим (Помгол), за рубежом
закупалось продовольствие, открывались
тысячи бесплатных столовых — советских
и иностранных.
В
конце 20-х большевики решили устроить
«Великий перелом» — сплошную коллективизацию
крестьянских хозяйств. Параллельно
СССР ускоренно переводился на
индустриальные рельсы. Для роста
промышленности были нужны технологии
и специалисты (их завозили в основном
из США — этот факт не афишировался в
период «холодной войны»), но главное — валюта для покупки зарубежного
оборудования. Ее источником, в том числе,
был экспорт зерна. В письме от 6 августа
1930 г. Сталин пишет Молотову: «Форсируйте
вывоз хлеба вовсю. В этом теперь гвоздь.
Если хлеб вывезем, кредиты будут». Ну и
еще нельзя было показывать слабость
врагам — как внешним, так и внутренним.
Последние
подсчеты российских демографов
приводились в начале века: в СССР в 33-м
умерло около 11,5 млн человек. Это почти
в три раза превышает обычную смертность
в 1927-1929 годах. Пострадали от голода почти
40 млн человек. Другие исследователи
приводят иную цифру смертности — 7 млн,
что тоже значительно превышает средние
показатели.
В июле 1990 года в Шкуринской станичниками
был установлен первый в России памятник
«Погибшим во время голода и необоснованных
репрессий 30-х годов». Потом мемориальные
знаки, камни и кресты стали появляться
благодаря инициативе общественников
или частных лиц во многих станицах края,
в основном на кладбищах или возле храмов.
Единицы из них внесены в официальный
реестр.
И нет ни одного, что установлен
государством.