—
— Вопрос
о количестве православных в России не
имеет ответа. По крайней мере такого
ответа, который бы удовлетворял критериям
объективного научного описания
действительности. Причина проста – нет
общепризнанных критериев. Такие критерии
могли бы появиться, если бы, например,
РПЦ вынесла авторитетное суждение по
этому вопросу: например, православный
верующий — тот, кто причащается не менее
раза в год.
Или был бы утвержденный
государством реестр, в котором
фиксировалась принадлежность к той или
иной конфессии; причем этот зафиксированный
статус еще бы и влиял, например, на размер
выплачиваемых гражданином налогов. Но
даже в этом случае такие критерии вполне
могли бы быть оспорены, например, теми,
кто не признает авторитет РПЦ, или же –
в случае государственного статуса –
теми, кто не считает правильным сводить
такие сложные вопросы, как религиозная
идентичность, к каким-то бюрократическим
справкам.
Но
эта ситуация не есть нечто специфическое
для религии или даже для России в целом.
Это вообще типологическая черта ситуации
постмодерна. По-научному она называется
«кризисом организованной модели
репрезентации» Очень хорошо эту ситуацию
описывает Питер Вагнер. Все достаточно
просто – стабильные понятия социальных
наук, отражающие социальные практики
(например, религиозные), укорененные в
социальный порядок, возможны только
тогда, когда сами эти практики, равно
как и подлежащий им социальный порядок,
являются стабильными.
—
— Есть
такие явления, которые невозможно
наблюдать непосредственно. Об их
существовании мы узнаем только по
косвенным признакам. По искривленности
пространства вокруг черной дыры мы
можем сделать вывод о наличии этой
черной дыры в том месте, где пространство
начинает искривляться. С социальным
пространством все обстоит примерно
таким же образом. Не вся религиозная
сфера может быть наблюдаема. Есть и
«невидимая религия», подводная часть
религиозного айсберга.
И
снова – это не какая-то особенность
российского общества. Недавно я читал
замечательную статью про «священную
войну» в Бразилии середины 1990-х годов.
«Война» началась с того, что протестантский
телепроповедник в прямом эфире в
буквальном смысле избил статую Девы
Марии. Это был его протест против засилья
католицизма в публичном пространстве
Бразилии, которая по Конституции является
светской страной. Масштаб общественного
негодования был сопоставим с тем, что
был у нас в связи с панк-молебном Pussy
Riot.
И даже больше – с физическими угрозами
и реальным насилием. Пастору в итоге
пришлось бежать из страны. Вот так
сакральное и существует – незаметно
ровно до того момента, пока кто-то не
попытается усомниться в его реальности.
И
тут возникает вопрос: а зачем вообще
играть с этим сакральным? Возможны два
ответа. Один – речь идет о попытке
«похайпить», привлечь к себе внимание.
На мой взгляд, история с Соколовским –
это именно об этом. Попытка подергать
тигра за усы. С Pussy
Riot
все сложнее – их «панк-молебен» был
прямым вызовом, откровенным покушением
на сакральное. Это было не просто
хулиганство, а попытка высветить
несправедливость, неистинность того,
чему люди поклоняются. Ударить в
средоточие лжи, выдающей себя за святость.
Это был поступок на уровне религиозных
реформаторов. Такие люди обрекают себя
на мученичество во имя истины.
Но
просто так оскорблять то, что некоторые
люди считают святыней, а потом удивляться
тому, что за этим последовала
ответственность, может только очень
наивный человек…
— Марксистское
понимание религии настолько въелось в
сознание, что его, похоже, уже никак не
вытравить. Вот советские элиты: они –
согласно их марксистско-ленинской
логике – были как бы за народ, за народное
благо. И потому – против религии: ведь
это «опиум для народа», которым алчные
капиталисты глушат в трудящихся любую
надежду на реальную справедливость.
Постсоветские элиты, такое ощущение,
мыслят абсолютно в этой же
марксистско-ленинской логике, только
как бы с перевернутыми знаками: злодеи,
алчные капиталисты пойдут на любое
преступление ради высокого процента
прибыли. И потому они за религию – именно
потому, что она «опиум для народа» и
вообще инструмент «угнетения масс».
Судя
по всему, эта же логика воспроизводит
себя и на постпостсоветском витке: наши
новые атеисты снова за народное благо,
просвещение – и потому против религии
как все того же «опиума для народа».
Этот
мыслительный шаблон настолько укоренился,
что попытка его преодоления, боюсь,
порвет пространственно-временной
континуум на территории Евразии.
— Послушайте,
в последнее время в России можно было
наблюдать две околорелигиозные толпы.
Первая была у мощей Николая Угодника,
вторая – у живых мощей Ричарда Докинза.
С первой толпой все ясно. Но давайте
посмотрим на вторую. Вот что
корреспондент газеты «Фонтанка»: «”На
Докинзе” творилось несусветное: к
огороженной главной сцене приставили
охранника, потому что иные норовили
пролезть и через ограду. 76-летнего
ученого приветствовали как рок-звезду,
потрясали в воздухе его книгами, а после
лекции аудитория рванула за ним так
мощно, что подумалось бы что-то нехорошее,
если бы не восторженные лица. Оказалось,
мчались за автографами».
Вот
другой журналист: «настоящий фурор
произвел хедлайнер фестиваля английский
ученый-биолог Ричард Докинз, известный
еще и как создатель концепции мемов —
единиц информации, живых «генов»
культуры. После лекции, на которую
слушатели стянулись со всего парка, к
кумиру гиков выстроилась огромная
очередь за автографом». Люди пришли
поглазеть на кумира. Просто у каждой
субкультуры он свой. И не важно, что мощи
Николая Чудотворца есть во многих
церквах России, и не важно, что книги
Докинза, равно как и его лекции и интервью,
лежат в открытом доступе. Люди пришли
ради ауры знаменитости, ради прикосновения
к великому. Дефицитный товар, иностранная
знаменитость, посланник цивилизации в
пробковом шлеме. Ради этого можно и в
очереди постоять!
Я
очень сожалею, что сегодня в России нет
ни одного ученого, который бы исследовал
феномен нового российского атеизма.
Причем это исследование надо делать
сейчас, еще до того, как это станет новым
мейнстримом!
— С
атеистами та же проблема, что и с
верующими: их очень трудно посчитать в
условиях уже упомянутой «эпистемологической
неопределенности». Кроме того, выше я
сказал про «невидимую религию». Уменьшение
или увеличение числа атеистов, согласно
тем или иным статистическим подсчетам,
– это лишь верхушка айсберга. Чтобы
понять, что действительно происходит,
надо смотреть на всю картину в целом,
принимая во внимание и подводную часть
тоже.
Вот
простой пример: самой популярной книжной
серией в истории – до выхода Гарри
Поттера – была книга Тимоти Лахея
«Оставленные», представляющая собой
фантазию на тему библейского апокалипсиса.
Собственно, серию про маленького
волшебника тоже трудно назвать светской…
Дело в том, что есть сюжеты, которые
всегда и везде будут притягательны для
человека. Например, приносящий себя в
жертву – и воскресающий – спаситель;
группа избранных, борющаяся против
объятого злом мира; герой во имя
возлюбленной повергающий чудовище;
раздавленный собственными неудачами
грешник, получающий возможность искупить
свои грехи. Мы можем быть миллион раз
атеистами-скептиками, но будем вновь и
вновь идти в кино или театр за сказкой,
будем переживать все перипетии
напоминающего древние мифологии сюжета,
чтобы испытать катарсис и выйти из
кинозала как бы новым, переродившимся
человеком. Примерно это же переживают
верующие во время литургии. Почему эти
мифологические повествования или
нарративы работают – неизвестно. Можно
искать разгадки у Карла Густава Юнга,
можно еще где-то, но факт остается фактом:
есть определенные стороны человеческой
природы, которые всегда были, есть и
будут. А значит, и религия никуда не
исчезнет.
И
поэтому я не верю атеистам, которые
рассказывают про то, как это просто –
мол, узнал некую теорию, и веру как рукой
сняло. Мне кажется, эти люди просто еще
не дошли до понимания чего-то важного
как в отношении самих себя, так и человека
в целом. Наиболее убедительна фигура
атеиста, который знает силу религии, ее
укорененность в природе человека, но
по тем или иным причинам борется с этой
частью себя, преодолевает искушение
веры. Но это не тот легкий атеизм
бунтующего студента, который в своим
семнадцать лет уже, как ему кажется,
постиг все тайны мира.
Короче,
люди, обращающиеся в атеизм после лекций
Докинза, именно
в новую веру, а не преодолевают саму
логику веры. Почитайте
с сайта самого Докинза. А потом сравните
их с письмами уверовавших в Будду или
Джозефа Смита. Пока человек остается в
логике обращения, появление очередного
велеречивого проповедника, способного
увлечь за собой, лишь вопрос времени.
— (террористическая
организация, запрещенная в России. — Ред.).
— Тут
сочетание социально-политической
конъюнктуры с особенностями отдельных
религий. Дело в том, что модерн в своей
борьбе с традиционными формами привел
к выдавливанию религии из культуры, из
общества. Но модерну не удалось заменить
религию. Проект «безрелигиозного
общества» провалился. Религия начала
возвращаться. И сразу возник вопрос: а
как снова вписать религию в общество?
Это большая проблема – ведь наравне с
обществом без религии появилась за годы
секуляризации и «религия без общества»,
без культуры, то есть религия, существующая
в отрыве от социальных, политических,
культурных форм. Религия как чистая
ментальная конструкция, как воздушный
замок, как некий абстрактный идеал. И
эти религии без культуры, без социальных
форм начали двигаться к истокам. А истоки
у разных религий разные. Протестантизм
возвращается к идеалам раннехристианского
общежития. Православие – к идеалам
Византийской империи. А ислам – к матрице
военизированного партизанского лагеря.
— А
есть ли вообще мировоззрения, которые
в принципе не могут привести к экстремизму?
Снова возьмем атеизм. Обычно ставят
вопрос так: как соотносятся модернизация
и секуляризация? И отвечают – мол, чем
меньше религии, тем стремительнее
развитие. А если поставить вопрос иначе:
как соотносятся секуляризация и насилие?
Самые кровопролитные войны происходили
в XX
веке — он вообще рекордсмен по числу
насильственных смертей. А ведь это век
секуляризации, век веры разума в
собственное всемогущество – в
поворачивание рек вспять, в создание
«нового человека», в окончательные
решения разных вечных вопросов. Почему
секуляризация совпала с самыми
значительными вспышками насилия за всю
человеческую историю!?
—
— Вопрос
о соотношении религии и насилия не так
прост. Лично я являюсь сторонником
теории французского антрополога Рене
Жирара, согласно которой насилие
существует до и помимо религии. Религия
– это инструмент контроля за этим
насилием, направление его в русло,
позволяющее обезопасить общество от
его неконтролируемых выплесков. В этом
нет никакой пасторали – мы говорим о
страшных и ужасных вещах. Охота на ведьм,
преследование еретиков – это как раз
такой способ канализации насилия,
которое иначе грозит захлестнуть собой
общество в целом. Этот то, что Жирар
называл «механизмом козла отпущения».
При
этом Жирар как набожный католик искренне
надеялся, что жертва Христа сломала
этот маховик насилия, позволив впервые
в человеческой истории создать общество,
не требующее периодического смачивания
социальных шестеренок кровью очередной
невинно замученной жертвы. Однако глядя
на то, как российское общество в XXI
веке снова запускает архаические
механизмы канализации внутреннего
насилия: преследуя гомосексуалов,
иеговистов и прочих несогласных, причем
главная христианская церковь России
оказывается чуть ли не в авангарде этого
процесса, – становишься пессимистом.
Но
и отказ от религии – не выход. Отказ от
маленького насилия раскручивает маховик
насилия большого… Уже упомянутый XX
век тут хороший пример.
Я бы хотел, чтобы
атеисты задумались о том, как безрелигиозное
общество будет решать проблему насилия.
Учитывая особенности человеческой
природы, а также роль архаичных религиозных
механизмов в канализации этого насилия.