Обе
наши героини — Лилия Тихоновна Хоминец
и Елена Николаевна Колесникова –
родились в Витебской области Белоруссии.
Именно с вторжения в эту республику
началась Великая Отечественная война. Несчастная
Белоруссия находилась в оккупации с
самых первых дней войны и до июля 1944
года. За годы Великой Отечественной она
потеряла каждого третьего своего жителя.
Многие из них погибли в концентрационных
лагерях.
Лилии
Тихоновне и Елене Николаевне было очень
больно еще раз мысленно переживать
ужасы плена, за что мы искренне просим
у них прощения, но они нашли в себе
мужество рассказать о том, о чем забывать
нельзя.
Лилия
Тихоновна Хоминец
Я
родилась в Витебске в 1937 году. Папа,
Тихон Николаевич Соколов, трудился на
кирпичном заводе, мама, Татьяна Леонтьевна,
была домохозяйкой, сидела с детьми. Нас
было пятеро: четыре девочки, один мальчик,
я самая младшая.
В
финскую войну папу призвали, его ранили,
он долго пролежал в снегу, обморозил
ноги, лечился в госпитале. А когда
началась Великая Отечественная, сразу
ушел на фронт.
11
июля 1941 года началась трехлетняя
оккупация Витебска. Под властью фашистов
город находился почти три года — с 11 июля
1941 года по 26 июня 1944-го. Мы с мамой сначала
жили в городской квартире, а потом уехали
к бабушке с дедушкой в деревню Остряне
под Витебском. Все местные мужчины, не
призванные на фронт, но способные держать
оружие, ушли в партизаны. Осенью в деревне
начались облавы. Гитлеровцы ходили по
домам и забирали все, что им приглянулось
— от безделушки до скота. Дедушка,
пытавшийся защитить дворового пса,
погиб от шальной пули: пока немец прогонял
перегородившего ему дорогу деда в
самодельной инвалидной коляске, пес
прыгнул ему на спину и вцепился в шею.
Фриц от испуга нажал на курок автомата
и стал беспорядочно стрелять. Все это
произошло на глазах у бабушки, она после
смерти мужа слегла.
Сказать
по правде, в годы оккупации вреда больше
было от полицаев, чем от немцев.
Переметнувшиеся на сторону фашистов
местные, пытаясь выслужиться, шли на
любые подлости, предательства, зверства.
В
декабре 1942 года один такой полицай –
сосед, хорошо знавший нашу семью, вместе
с немецким офицером вошел в бабушкину
хату, где в это время находились все мы.
Старшая, 14-летняя Нина, читала нам,
младшим, сказки. Бабушка и мама крутились
по хозяйству. Сосед указал на Нину. Немец
взглянул на нее и отмахнулся: «kinder»
— сестра была маленькой и худенькой.
«Какой же она ребенок, — встал руки в
боки полицай. – Ей скоро пятнадцать»,
и дернул Нину с кровати за руку. Она
споткнулась и упала перед входной
дверью. Позже мама рассказывала, что
она заметила, как немец отошел чуть в
сторону и подмигнул Нине, указывая на
дверь – мол, беги. Она вскочила, и в чем
была – шерстяных носках на босу ногу и
в платье без рукавов – выскочила во
двор.
И
больше мы ничего не слышали о Нине до
самого 1946 года, думали, погибла в
концлагере. Но оказалось, что она в
лагере не была – ей удалось сбежать по
дороге.
Сестра
рассказала, что детей пригнали на
железнодорожную станцию в Витебск и
погрузили в вагоны-теплушки. Нину с
другими ребятами посадили в последний
вагон. Он был настолько ветхим, что через
щели задувал ледяной ветер. Чтобы
согреться, дети начали прыгать. В какой-то
момент под ними затрещал пол. Мальчик
постарше несколько раз с силой ударил
по доске ногой. Доска отвалилась. Ребята
расширили дыру и через нее, помогая друг
другу, стали спрыгивать на шпалы.
Нина
и еще одна девочка тоже решили сбежать.
Прыгая, сестра ударилась пятками о
шпалы, но толстые носки и калоши, которые
ей кто-то дал, смягчили удар. Правда,
калоши тут же слетели, так что сестра
снова осталась босой. Она лежала на
шпалах до тех пор, пока вдалеке не стих
стук поезда – боялась, что охранник,
сидевший в тамбуре последнего вагона,
заметит ее. Потом поднялась – ночь,
вокруг лес — и побежала по рельсам в
обратном направлении. Через несколько
минут увидела девочку из поезда – та
бежала ей навстречу: при падении ударилась
головой и потеряла ориентацию. Они
обнялись как родные. Девочку звали Зоей,
она была из Вильнюса.
Пока
не было поездов, бежали по шпалам, как
только слышали звук приближающегося
состава, скрывались в лесу. Через
несколько дней вышли к поляне, на которой
стояла изба и пара сараев. Заметили
пожилую женщину с ведрами. Та увидела
их, подошла: «Цо надо, москалки?» По ее
говору девочки поняли, что они в Польше.
Старушка отвела их в хату, дала горячей
похлебки, принесла старое пальто, которое
досталось Зое, и прохудившийся шерстяной
платок, которым перевязалась Нина.
Подходящей обуви у бабушки не нашлось.
Вручив им сверток с горячей картошкой,
она велела девочкам уходить: «Вокруг
немцы».
И
те снова побежали. Как долго они шли,
Нина не могла сказать. Но потом снова
вышли на поляну, обрадовались – думали,
очередной хутор. И только тут заметили
немецких солдат, выстроивших в шеренгу
стариков. Девочки кинулись бежать, но
их догнали, под дулом автомата погнали
на поляну и толкнули в шеренгу стариков,
стоявших на краю небольшого оврага.
Нина оказалась с краю цепочки.
Потеряла
сознание. Когда пришла в себя, поняла,
что цела, но не может выбраться из-под
тел – не хватало сил. Снова потеряла
сознание. Очнулась от звука русской
речи: «Командир, здесь девка живая!»
Оказалось, трое связистов шли мимо,
искали порванный провод, один из них
заметил торчащую из оврага руку девочки.
Они вытащили Нину и забрали с собой в
часть. А Зоя погибла.
Нину
отправили в госпиталь, где после короткого
лечения она стала помогать врачам и
медсестрам ухаживать за больными. Потом
приняла присягу и перешла в роту связи,
бойцы которой вытащили ее из оврага. С
ней она дошла до границы с Германией,
после чего роту погрузили в поезд и
отправили на Дальний Восток на войну с
Японией.
Нина
тоже думала, что нас нет в живых. Когда
она спросила у связистов о судьбе деревни
Остряне, те сказали, что от нее больше
ничего не осталось: дома разбомбили, а
местных жителей расстреляли или угнали
в концлагерь.
Так
оно и было. После того как угнали Нину,
мы прятались в лесу. В марте 1943 года
немцы проводили облаву и нашли нас.
Бабушку, маму, меня, 8-летнего брата Гену,
10-летнюю Любу и 12-летнюю Валентину
привезли на вокзал, бросили в поезд
вместе с другими местными жителями и
отправили в неизвестном направлении.
Первым
моим лагерем стал Майданек. Крематории
здесь работали круглосуточно.
Когда
поезд остановился, нас выгнали из
вагонов, женщин и детей отогнали в одну
сторону, стариков — в другую. Бабушку мы
больше не видели.
Нас
построили на плацу перед виселицами.
Через несколько минут из барака вывели
пятерых избитых мужчин. Они шли босиком,
в одних белых кальсонах.
Бараков
было много – все длинные, человек на
150-200, трехъярусные и двухъярусные
деревянные кровати с соломой вместо
матрасов. Поначалу мы с мамой, братом и
сестрами жили в одном бараке, потом нас
с братом переселили в детский. Но маме
разрешали нас иногда навещать.
Они
принесли вареную кукурузу, пытались
передать ее нам, но охрана не позволила.
Тогда женщины стали бросать ее нам.
Мальчишки повзрослее и посильнее ловили
ее, некоторые дрались между собой за
початок, а гитлеровцы смотрели на это
и ржали. Нам, малышам, кукурузы не
досталось. Мы подбирали с земли зерна,
подставляли ладони под струи дождя, а
потом запихивали зерна в рот.
Потом
нас снова погрузили в вагон, конечной
остановкой стала Вена. Нас высадили и
пешком повели в лагерь, который размещался
глубоко в горах, в лесу. Это был Линдабрун
(30 км от Вены), в котором мы провели
следующий год. Недалеко от него стоял
еще один концлагерь, намного больше по
размеру – Энцесфельд. А между ними был
расположен городок, жители которого,
пока нас гнали по улице, смотрели на нас
с презрением. Тут нам уже никто кукурузки
не подал. На каждом здании висело
объявление о том, что за пойманного
заключенного полагается вознаграждение
в 4 дойчемарки.
В
Линдабруне стояли два барака – женский
и детский, ни мужчин, ни юношей в лагере
не было. Из охраны – всего четверо
часовых на вышках. Но мы никуда не делись
бы и без них: вокруг дремучий лес и
неизвестно, в какой стороне наши войска,
а внизу город, жители которого не проявили
бы к нам милосердия. Так что бежать было
некуда.
Каждый
день чуть свет нас гнали на работу в лес
– женщины пилили деревья, дети собирали
хворост и листья. После нас делянка
должна была быть чистой как стол – ни
одного листочка или иголки. Возвращались
в лагерь часов в десять вечера и тут же
валились спать.
Никакой
душевой или бани не было. Мылись мы и
стирали, когда шел дождь – выбегали из
бараков, стягивали с себя тряпье и
подставляли худые тела струям воды.
Грязь и зола были вместо мыла.
Кормили
нас тем же хлебом из опилок и баландой
и еще напитком, который они называли
кофе: его варили из жженых зерен ячменя
или овса. Давали к нему сахарин и еще
какой-то порошок, назначение которого
мне не известно по сей день. Весной 1945
года мы заболели непонятной болезнью,
похожей на оспу. Возможно, это она и
была.
К
весне 45-го женщины спилили все деревья
около лагеря и ушли дальше в лес. Нас,
8-10-летних стали оставлять в лагере. Мы
драили полы и наводили порядок в бараках.
А однажды, как я потом узнала, на
лютеранскую Пасху, к нам приехала
какая-то немка или австрийка и привезла
корзину с яблоками и мешок с детской
одеждой.
Гостья,
заметив дырку на свитере, приказа мне
закрыть ее ладонью. Она достала фотоаппарат
и стала снимать, как солдаты раздают
нам яблоки.
Одежду
нам оставили. А примерно через месяц мы
заболели. Лицо, шея, уши, тело покрылось
какими-то язвами, но мы боялись жаловаться
смотрителям, потому что больных отправляли
в госпиталь Энцесфельда, из него уже
никто не возвращался. Поэтому мы молча
шли на работы.
Потом
пришел солдат, принес полведра какой-то
черной жижи и большую малярную кисть.
Показал нам – мажьте места язв. Тут
подходит другой и, макнув кисть в ведро,
мажет нас от макушки до пят. Не знаю,
помогла эта жижа или нет, но в нашем
бараке к моменту моего прибытия в лагерь
было 42 ребенка, а при освобождении
осталось 20.
Детей,
которых больше не брали на работы в лес,
вообще не кормили. Мы пробавлялись тем,
что нам оставляли взрослые – их кормили
два раза в день. Вместе с мастером участка
в лес уходило трое часовых. Если на посту
оставался молодой австриец, он спускался
с вышки, открывал ворота и разрешал нам
ходить в лес «кормиться». Мы собирали
дикие яблоки, ягоды, грибы, заячью
капусту. По возвращении в лагерь часовой
разводил костер, вешал над ним ведро с
водой и, когда она закипала, мы бросали
в него все свои находки. Так что не знаю,
что в результате получалось – борщ или
компот.
Потом
всех нас пригнали в Энцесфельд, где мы
прожили примерно полтора месяца. Женщин
гоняли на работу на какой-то шинный
завод за город. Если они шли ночью, охрана
заставляла их снимать деревянную обувь
– клумпы, чтобы их стук не мешал спать
местным жителям.
Дети
моего возраста и младше не работали, а
брата забирали на работу на склад, где
он сортировал обувь – находил одинаковые
пары, связывал их и складывал на стеллаж.
В первый раз, вернувшись со склада, он
рассказал, какие красивые детские
сандалии ему попались. Я спросила, почему
же он не принес их мне, а он только
вздохнул и пообещал, что после войны
папа купит мне много красивых туфель и
платьев с оборочками. Такие сказки он
рассказывал мне часто, я под них засыпала.
Уверена,
в Австрии и Германии живет много русских,
поляков, французов, уверенных в своем
арийском происхождении.
Над
старшими детьми в лагере иногда ставили
опыты. У нас в бараке один угол все время
был занавешен тканью. За ней стояла
кровать, на которой лежал мальчик лет
четырнадцати, запомнила, что его звали
так же, как моего брата, – Гена. Лагерщики
ему вживую ломали ноги, обвязывали их
чем-то и приносили на носилках в барак.
Он кричал днями и ночами, и какими бы
все уставшими после работ ни были, никто
не мог уснуть из-за этих криков. Но как
только он затихал, его снова уносили,
ломали ноги уже в другом месте и возвращали
назад. Так было раз пять, наверное, потом
нас снова перевели в Линдабрун, и я не
знаю, что стало с этим мальчиком.
Заключенных
концлагерей освобождала Красная Армия
и союзные войска. А нас никто не освобождал.
Каждое утро наш барак отпирали, мы
выходили во двор и строились для проверки.
Один
мальчишка залез по стропилам на крышу,
огляделся, сообщил, что часовых нет,
лагерь пустой. Открыть нас снаружи он
не смог – сил не хватило. Тогда мы
выломали доски в стене. Высыпали во
двор. Действительно, никого нет. Побежали
к соседнему бараку, где шумели женщины,
открыли дверь.
Полдня
мы просидели на одном месте, гадая, что
происходит. А потом решили идти в город
– вряд ли будет хуже. Шли через лес
несколько часов, вышли к дороге… и
встали как вкопанные: смотрим, по дороге
на велосипедах и повозках едут русские
солдаты. Увидев нас – худющих женщин в
полосатых халатах и детей в разномастном
тряпье, они тоже остановились, пораженные.
Тут кто-то из солдат заговорил с нами
по-русски, мы ответили, и уже в следующую
секунду все обнимались и плакали. Я не
поняла, как на моей маме оказался мужской
пиджак, а в руках у брата – солдатская
пилотка, полная рафинада. Это было 4 июня
1945 года. День нашего освобождения.
Через
пару дней нас привезли на фильтрационный
пункт – здесь проходили проверку
совершеннолетние узники. После проверки
нашу семью отпустили.
Вернулись
в Витебск через полтора месяца. Наш дом
разбомбили, и мама повезла нас в деревню.
Но и бабушкиного дома тоже не было – от
него остался угол и большая яма — воронка
от снаряда. Мама со старшими детьми
выкопали яму пошире, сверху закрыли ее
бревнами. Засадили огород, с него питались
до осени.
А
потом вернулся отец. Мама глазам своим
не поверила, когда увидела его, идущего
к нам через поле. Он посмотрел на наше
житье, велел собрать пожитки, и мы пошли
на железнодорожный вокзал. Папа забрал
нас в свою военную часть в Литву.
В
1947 году отец умер – дали о себе знать
ранения, полученные в Финскую и Великую
Отечественную. Мама осталась жить и
работать при части, подняла всех нас на
ноги.
Я
выросла, вышла замуж. Мой муж, военный
летчик Виктор Васильевич Хоминец, —
коренной краснодарец. После его
демобилизации мы сюда переехали. Я
устроилась бухгалтером сначала на завод
по производству соков, потом на ФФЗ,
оттуда вышла на пенсию.
С
1995 года я возглавляю Карасунскую окружную
общественную организацию «Непокоренные».
У меня две дочери, два внука и два
правнука. Брат Гена и сестра Валентина
живы, остальные сестры умерли.
Дочь
в 2015 году была в Австрии. Спросила гида,
можно ли съездить в лагерь Линдабрун.
Гид сообщила, что такого лагеря не знает,
а городок Линдабрун имеется. Дочка
наняла такси и вместе с гидом поехала
туда. Город как из сказки – аккуратные
разноцветные домики с палисадниками,
цветы и зелень вокруг. Дочь стала
спрашивать местных про лагерь, но никто
ничего о нем не слышал.
Одна жительница
посоветовала обратиться к старику,
который жил на самом краю городка, может,
он знает. Этот старик сказал: да, был
лагерь – далеко, в лесу. Но это было
«так давно, так некрасиво, не надо об
этом говорить, не надо это помнить». И
все.
Елена
Николаевна Колесникова
В
архивной справке Государственного
отдела Витебской области Белорусской
ССР написано: «В документах архивного
фонда отдела по репатриации и переселению
граждан Витебского облисполкома в
списках лиц, вернувшихся из немецкой
неволи в 1945 году по Витебскому району,
значится семья в составе: Селезнева
Мария Николаевна, 1925 г.р., Селезнева
Елена Николаевна, 1927 г.р. Время пребывания
в неволе в документе не указано. Для
сведения сообщаем, что в списках лиц,
репатриированных из Германии граждан,
значится также семья Смоляковых. 6 марта
1944 года принудительно вывезены в
Германию. 11 февраля 1945 года освобождены
частями Красной Армии».
Елена
Николаевна – это я, Мария Николаевна –
старшая сестра. Смоляковы – родной брат
мамы и его жена. Нас вместе угнали в
Германию.
Я
родилась в Витебской области, в деревне
Старинки. Папа, Николай Максимович, был
специалистом по выработке льна, мама,
Дарья Кузьминична, – заведующая
молочно-товарной фермой, партийная.
7
июля 1941 года в нашей деревне уже были
немцы. Мы собрали кое-какие вещи и ушли
в лес, так же поступили и многие наши
соседи. Немцы леса боялись, там было
много партизан. По ночам мы ходили в
деревню, работали в саду и в огороде, не
хотели оставлять урожай. Однажды полицаи
устроили облаву. Мы с папой и сестрой
успели спрятаться, а маму поймали и
расстреляли. После этого мы ушли в лес
и уже не возвращались.
В
лесу нельзя было жечь костры – по дыму
нас вычислили бы в два счета. Поэтому
питались сырыми овощами и фруктами.
В
начале марта 1944-го немцы окружили лес
и выгнали нас оттуда. Папа идти уже не
мог – простудился в землянке, болел.
Они там его бросили, а меня с сестрой,
дядей, тетей и другими жителями деревни
пригнали на железнодорожный вокзал.
Гитлеровцы, разграбившие наши музеи и
картинные галереи, намеревались вывезти
эти богатства в Германию.
Мы
ехали без остановок. В Штутгарте-на-Одере
нам велели сойти, здесь, неподалеку от
города, в лесу, стоял лагерь смерти. Я
увидела печи для сжигания людей. Пепел
ссыпали прямо в реку.
В
начале 1946-го в Казани обосновался
авиационный полк. В один из вечеров я
познакомилась с Евгением Колесниковым,
мы стали встречаться, и вскоре поженились.
С
мужем-военным я объехала пол-Европы,
меняя части. Через много лет муж уволился
в звании подполковника, мы переехали с
двумя дочками в Краснодар.
Муж
умер в 2012 году, ему был 91 год.