— Он невелик. Есть исследования социолога Магуна, который еще несколько лет назад определил: в России существуют русские европейцы, и их примерно 20 процентов. Меня поразило то, что эта прослойка неизменна во времени, пространстве и сословиях. Это было его главным выводом — 20% среди интеллигенции, 20% среди рабочих, одинаковое количество в Москве, Новосибирске, Краснодаре, среди старшего поколения и молодого. Это константа, как число дальтоников, гомосексуалистов или шизофреников. На протяжении 20-25 лет эта прослойка неизменна, не падает и не растет.
Главная беда России в том, что она прошла слишком быструю стадию урбанизации. Не было естественного роста городов, они были искусственными. У людей, живущих в городах, поселках городского типа и деревнях, родовая травма — они не прошли модернизацию. То, что было естественным процессом для европейского общества и шло где-то пять веков, два века в ускоренном виде — в условной Румынии или Хорватии, когда люди становились горожанами, постепенно понимали, что такое нормы права, отбрасывали традиции, понятия, обычаи. Это не их вина.
Нельзя обвинять человека в том, что он живет в поселке городского типа, верит, что можно мочой вылечить все болезни, и не стремится к получению знаний. У большинства людей и сил нет на получение этих знаний. Это бедные, больные люди, с психическими травмами. Распад СССР — серьезная психотравма для общества. Чеченская война тоже. В Чечне в начале нулевых наблюдались психические эпидемии, когда шла так называемая стабилизация 2003-2004 годов, у людей все вырвалось наружу.
Нельзя обвинять человека в том, что он живет в поселке городского типа, верит, что можно мочой вылечить все болезни, и не стремится к получению знаний. У большинства людей и сил нет на получение этих знаний»
Призвание интеллигенции — выходить к этим людям, приучать их к чему-то хорошему, к нормам, к правилам. Это всегда в России было миссией и крестом интеллигенции — жертвовать своим личным временем, свободой, здоровьем, но идти к людям. В последнее время мы этого не наблюдаем.
— Даже просто разговаривать и создавать маленькие сообщества. Я не слишком верю в теорию малых дел в нынешних условиях. Она должна быть, но нельзя от нее ждать быстрых свершений. Это работа на десятилетия.
Время спрессовалось: если бы мы жили в веке, это заняло бы лет 150, сейчас, может быть, нужно лет 30. Ходить, разговаривать с жильцами своего дома, организовывать ТСЖ, решать общие проблемы — с парковкой, с поломанными дверьми, с домофоном. Подключаться на таком уровне. Еще это может быть благотворительность — помощь больным, бедным людям. В каждом многоквартирном доме есть кому помочь, не надо далеко ходить: старички и старушки зачастую не могут самостоятельно квитанцию по ЖКХ заполнить. Быть сопричастным даже в мелких делах — всегда полезно.
— Государство сгоняет людей, да. В первую очередь оно скидывает на них социалку и говорит чуть ли не прямым текстом: пусть это будет вашей заботой. Медицины сейчас бесплатной и качественной не будет — собирайте деньги, если ваш ребенок тяжело болен. Мы видим расцвет благотворительных медицинских фондов, которые собирают деньги, и в любом социально ориентированном обществе социал-демократического европейского типа это было бы немыслимо. Наверное, есть исключительные случаи — дети эмигрантов, у которых нет медицинской страховки, каких-нибудь беженцев. Но, наверное, в такой ситуации поднимут вопрос не просто о сборе денег, а придут в мэрию или МИД и потребуют этих людей включить в общество. Чтобы у них появилась страховка и забота социальных органов.
Наше государство сейчас напрямую говорит: занимайтесь сами учебой. Мы вам даем минимум, а дальше собирайте по пять тысяч рублей детям, пусть они получают у репетиторов чуть более глубокие знания по английскому языку или математике.
Это ненормально. Я читал рассуждения одного либерала, который приветствует это — что государство скидывает социалку на НКО и на гражданское общество. Он говорит: все делается правильно, таким образом людей отучают от патернализма. Дескать, через одно-два поколения они перестанут чего-то требовать от государства. Почему тогда в политике и в репрессивных органах сохраняется патернализм?
Если вы его отменяете — отменяйте везде. Пусть люди выбирают шерифов, судей, как в США в веке. Если вы говорите, что государство теперь человеку ничего не должно, приходите к тому, что не должно быть статьи 282 УК РФ за мыслепреступления. Давайте выбирать себе правоохранительные органы, позвольте людям иметь оружие, местное самоуправление, если государство уходит из всех сфер.
— Я не согласен с тем, что журналистика кончилась. Я всегда говорю этим людям, особенно молодым, тем, кому меньше тридцати лет, что нужно смотреть на прошлое России, чтобы было с чем сравнивать.
В начале ХХ века журналистика, несомненно, была. Было очень много изданий, интересные люди в журналистике. Первый, кого можно вспомнить, — Гиляровский и его знаменитые репортажи. Но при этом мы видим жесточайшую цензуру. То, что сейчас делает Роскомнадзор, — это очень мягкие меры в сравнении с тем, что было в России в начале прошлого века. Редакторов сажали в тюрьму. Закрытие газет было нормой.
В Сибири был один назойливый редактор, работавший в шести изданиях, которые закрывались и открывались. МВД закрывало какую-то газету, он открывал ее под своей эгидой снова. Он отсидел четыре раза от 10 до 30 суток, выплатил кучу штрафов. А уж советское время вспомнить с его цензурой…
Россия всегда жила циклами «заморозка» — «оттепель». Наоборот, жить плохо, трудно, голодать, воевать – это норма для России всех времен. А эпоха «стабильности» — это отступление от нормы»
Да, нам всем казалось, что деревья будут расти до небес. В нулевые годы ХХI века казалось, что если в экономической сфере подъем, то и в политической все должно либерализоваться. Правление Медведева давало на это шанс, и очень многие сделали на него ставку. Первым шоком было, когда Медведев не пошел на второй срок. Второй шок — нынешний неоконсерватизм.
Но для меня ничего удивительного в этом нет. Россия всегда жила циклами «заморозка» — «оттепель». Наоборот, жить плохо, трудно, голодать, воевать – это норма для России всех времен. А эпоха «стабильности» — это отступление от нормы. Это беда нашего не до конца модернизированного общества, и надо быть к этому готовым. Да, нам всем хочется жить примерно как в Швейцарии, Австрии или хотя бы Чехии. Но надо понимать, что в нынешних условиях это невозможно.
— Если брать СМИ: предупреждения СМИ должен выносить суд, а не Роскомнадзор. Отключать сайты без судебного решения — нонсенс, повторение истории начала ХХ века, царизма и азиатчины. Нужно передавать вниз хотя бы какую-то демократию. Я понимаю страх власти перед тем, что, если здесь ввести полную демократию — сказать, например, что завтра Путин уходит в отставку, и живите как хотите, как это произошло на Украине, — здесь будет хаос. Из-за того, что это немодернизированное общество. Ввести сюда европейские институты конца ХХ века — мы можем посмотреть на примере Африке, чем это все закончится. Был колониализм, казалось, что это плохо. Ушли белые люди, сказали: живите, как хотите. Вот вам демократия, вводите. И чем это закончилось?
Надо понимать, что наше общество действительно архаично. Мне нравится китайский подход, их установка «одна страна — две системы». Есть Гонконг, Макао, где живут по западным законам, есть политические партии, свобода слова, гражданское общество. Есть переходные провинции, на юго-востоке страны, где, например, ослаблен контроль партии. Сделали, по-моему, четыре города, где можно жить без прописки. Есть феодальное общество, и одновременно с ним, где-нибудь в джунглях и горах — вообще первобытное, там люди сами себе предоставлены. Так постепенно идет либерализация.
Года три назад я спросил одного политолога, близкого к Кремлю: нельзя ли ввести в России два-три экспериментальных региона — пусть это будут Москва и Питер — и сделать там политическую систему хотя бы на уровне Восточной Европы. Я уж не говорю о Франции или Англии — той же Чехии и Польши. Он сказал: конечно, можно! Москва и Питер давно переросли всю Россию, ментально это Восточная Европа, Москва это как Прага или Варшава. Но если это сделать, вся Россия этого захочет, и лучше тогда пусть этого не будет ни у кого. Такая вот степень размышления у людей.
Самое смешное, что если смотреть данные социологов, Дагестан по развитию гражданского общества даст фору большинству российских регионов. Получилось так, что из низовой демократии, которая у них всегда была, родоплеменного типа, легко перейти в обычную демократию. Там есть выборность внутри сообществ, есть уважаемые люди — аксакалы. Что меня еще больше поразило: второе по уровню авторитета и уважения в республике сообщество — это СМИ. Первое — аксакалы, что-то около 72%, а второе — пресса, 68%. А российские власти находятся по степени поддержки и уважения ниже.
В Дагестане мы действительно видим относительно свободную прессу, как бы это ни смешно звучало. Потому что там есть олигархическая демократия, борьба кланов, как в России 90-х в целом, которые с помощью СМИ пытаются создать себе некоторое преимущество во власти. В Дагестане мы как раз наблюдаем США века, когда, если ты чем-то недоволен, ты берешь оружие в руки и идешь сам добывать правду. Этакий Дикий Запад.
— Примерно, да. Но для начала все нужно переносить на низовой уровень демократии. Надо начинать не с Госдумы и не с выборов президента. Приведу простой пример: в Москве мы не видим никаких местных выборов и никакой местной власти. В остальной России есть разделение на районы, есть райсоветы, выборы главы района. В Москве есть только выборы мэра и муниципальных депутатов, у которых нет никаких полномочий. Полномочия муниципального депутата не сравнить с полномочиями депутата райсовета и тем более краевого парламента. Ну, Мосгордума есть еще. Префекты — должности невыборные, главы управы — тоже. Вертикаль абсолютно невыборная.
Москва — это пример антидемократичности. Если назвать два города, где меньше всего демократии в России, — это Москва и Санкт-Петербург. Даже в условной Чувашии больше демократии, чем в Москве. Там район принимает свой бюджет. Вот я живу в Замоскворечье, там проживают 80 тысяч человек. Это сопоставимо с небольшим районом в регионе. У них там есть бюджет района, они его принимают — в нашем районе никто его не принимает, не видит, не утверждает. Вся сфера деятельности муниципальных депутатов ограничивается спортивными состязаниями, детскими площадками и хоровым пением. Больше у них полномочий нет.
Это еще одна из причин протестов 2011-12 годов — люди в Москве явно переросли всю Россию, даже чиновничество, которое здесь есть.
— Здесь нужно снова вспомнить историю. Власть в России кардинально менялась только в двух случаях — серьезный экономический кризис и проигранная война. В 1917-м с проигранной Первой мировой и в 1990-м с проигранной Холодной войной.
Сам по себе кризис ведет только к закручиванию гаек, а не к либерализации. Если вспомним 1929-1933-й годы: многие забывают, почему началась коллективизация и индустриализация такими бешеными темпами — это был мировой экономический кризис. Или если вспомнить Горбачева. Многие забывают, что первые год-два его правления были очень жестокими. Более жестокими, чем во время Брежнева. Например, борьба с нетрудовыми доходами — 85-86 годы. У людей ломали теплицы по огородам. Борьба с самогоноварением — десятки тысяч людей получали сроки. За политические преступления судили.
Чтобы сейчас произошли серьезные изменения, должны совпасть два этих явления — серьезный экономический кризис и проигранная война. Или смерть вождя. Эти варианты все помнят — смерть Ленина, Сталина, Черненко. В ситуации, когда нет официального преемника, это всегда приводит к смене системы. Неизбежно начинается борьба кланов, грызня за место под солнцем, и это способно вызвать процессы, разрушительные для всей России.
Недавно меня поразило социологическое исследование, что в России на адекватное восприятие информации способно только 17% молодежи. Если совсем упрощенно, только 17% молодых людей в возрасте до 28 лет может информацию принять, проанализировать и сделать из нее выводы»
— Планы есть. У нас есть мысль сделать сборник внесобытийных текстов — историй, интервью. Думаю, наберется страниц на 500 точно за год. В свое время такое делали «КоммерсантЪ» и «Секрет фирмы».
— В «Блоге Толкователя» больше моей личной позиции. Вообще и «Русская планета», и «Блог Толкователя» задумывались скорее как просвещенческие проекты. Мы себе ставим цели просвещения в прямом смысле слова. То, что творится в интеллектуальной сфере России в последние 20 лет, — полный мрак.
Недавно меня поразило социологическое исследование, что в России на адекватное восприятие информации способно только 17% молодежи. Если совсем упрощенно, только 17% молодых людей в возрасте до 28 лет может информацию принять, проанализировать и сделать из нее выводы. На остальных работает либо пропаганда, либо клиповое сознание. Посмотрел картинку, прочитал к ней подпись, получил эмоцию — и на этом все закончилось.
Мы действительно считаем, что «Русская планета» несет просвещенческую миссию. Рассказывает или о забытых вещах, или об известных, но под другим углом. Например, я написал статью о Лаврентии Берии, где показал, что он не тот человек, каким его представляет массовое сознание и пропаганда. Его действительно можно назвать первым советским либералом. Или социал-демократом. Все забывают, что первая массовая амнистия 1939 года была проведена при нем. Около 300 тысяч человек были выпущены из лагерей и примерно 150-200 тысяч дел прекращены на стадии следствия. Для того времени это был неимоверный шаг.
За 112 дней, которые он был фактически правителем, с марта по июнь 1953-го, он предложил такое количество реформ, какого за предыдущие 20 лет не было. И частная собственность, и возвращение Курильских островов Японии для того, чтобы заключить с ней мирный договор, и ГДР должна отойти к Западной Германии, и религиозные свободы, и многопартийная система — это все было предложено Берией.
— По моему мнению, единого учебника истории быть не должно. Преподавание истории должно быть двух видов — либо это перечень дат и важных событий, и учитель сам поясняет происходящее, либо должно быть множество учебников. Взгляд людей, разделяющих левые убеждения, имперские, либеральные. Школа сама выбирает учебник и учит по нему детей. Это, может быть, правдивее будет — человеку изначально объясняется: мы прививаем вот такой взгляд на историю, сразу в этом признаемся.
Такое может быть в каких-то гимназиях хотя бы, лицеях. В большинстве своем, мне кажется, дети сейчас совсем не интересуются гуманитарными науками. С другой стороны, в школах и вузах должны преподавать вообще методологию. Учить самостоятельно анализировать информацию — то, чего не хватает даже высшему образованию. Это показали и последние украинские события: то, что столько людей с обеих сторон поверили в пропаганду, тоже следствие того, что они хотят получать готовый продукт и засовывать его себе в голову.
— Читают. Знаю, что инвесторам больше всего нравится рубрика «История», потому что эти люди увлекаются историей. Вмешательства как такового нет — может быть, бывают пожелания, но это как у любого инвестора. Какую-то рубрику ввести, какую-то убрать. Вмешательства в редакционный процесс нет.
— Украинские события ввергли мир журналистики в частности и мир интеллигенции в целом в состояние истерии и фрустрации. В независимости от того, кто какую позицию занял — кто за Крым, кто за Майдан, кто против того и другого. Это печально наблюдать. «Лента.ру» тоже пала жертвой этих истерии и фрустрации. Понятно, что полностью независимых СМИ не может быть по определению. Что бы мы ни говорили о свободе слова, она подразумевает множество СМИ, у которых есть своя точка зрения, а не плюрализм внутри одного СМИ.
Ситуация с «Лентой.ру» для мира медиа показала, что сейчас нет оговоренных правил игры, как это было раньше. В самой «Ленте», думаю, не предполагали, что Роскомнадзор может вынести предупреждение за гиперссылку на интервью с Ярошем. Теперь любому из нас трудно понять, что еще может не устроить Роскомнадзор. «Правый сектор», Ярош не были в списке экстремистов, этого материала не было в федеральном списке запрещенных материалов. Завтра мы напишем о каком-нибудь деятеле НТС конца 40-х — начала 50-х («Народно-трудовой союз российских солидаристов», политическая организация русской эмиграции — А.Б.), который в ГУЛАГе боролся с кем-то, а нам объявят, что это враг народа и вынесут обвинение в оправдании терроризма.
В «Русской планете» все произошло так. В конце февраля мы решили срочно брать билеты и лететь в Севастополь, потому что это самая горячая точка. Я договорился с человеком, который был правой рукой мэра Чалого, что тот нам даст эксклюзивное интервью. Паша Никулин туда приехал, и перед тем, как сделать интервью с Чалым, написал репортаж о том, что происходит в Симферополе, Севастополе. Я смягчил в нем некоторые эпитеты. Паша посчитал это вторжением в его авторство и обиделся. С другой стороны — обиделись люди из окружения Чалого, которые посчитали этот материал антикрымским. Они сказали, что после этого репортажа давать интервью не будут.
Дальше с Пашей у нас возникли разногласия по поводу того, гден важнее находиться и о чем писать. П, а с ним еще несколько человек, решивших, что мы ведем неправильную информационную политику. Можно было их спросить начистоту: я хоть раз приказал что-то писать или заставил какого-то комментатора взять? Никогда не было с моей стороны никаких актов цензуры. Это общий приступ фрустрации и истерии, который проявился после событий на Украине.
— Тут несколько причин. Во-первых, не хочется углублять фрустрацию. Во-вторых, колонки в нынешнем обществе бесполезны и являются пустым выхлопом. Колонка хороша в обществе, где есть обратная связь с властью, где власть прислушивается. Пишет, условно говоря, в какой-нибудь бывший замминистра обороны, который говорит, что зря Обама сокращает военный бюджет и нам предстоят битвы. С этой газетой какой-нибудь конгрессмен идет в свой комитет и говорит: вот, смотрите, что умный человек пишет, не только мы думаем так.
В России такой связи нет. В 90-е она существовала, в нулевые какой-нибудь Сурков мог потрясти газетой, к кому-то прийти и доказать в администрации президента — потому что он читал книги и прессу. Сейчас колонки потеряли такой смысл.
Третья причина — кризис самих колумнистов. Если взять Америку, средний возраст колумниста в американских газетах — 45-50 лет. Это люди умудренные и специалисты хотя бы в одной сфере. Я не буду читать колонки человека, который пишет одновременно о бюджете России, потом о телевизоре, потом об Олимпиаде, потом о снегопаде, потом книжку пересказывает или пишет, какой ему сон приснился. Это девальвация знаний.
У нас кризис колумнистов-специалистов. Их почти нет. Из-за этих трех причин не хочется вводить колонки. Может быть, они у нас когда-то появятся, но это будут экспертные мнения. Сейчас Александр Храмчихин пишет свои мнения об обороне — фактически это почти колонки. Когда-нибудь, может, появится, философ или историк, который будет писать колонки о своем предмете.
Сейчас появилась и четвертая причина. Колонка — это самый легкий способ провластных органов придраться к чему-либо. Во всех других способах подачи информации ты можешь сказать, что это не твое мнение, это инфоповод, вот агентства пишут, вот это на совести комментатора, фидбэк из открытых источников. Это просто журналистская работа. А колонка — вспомним Шендеровича. К изданию не придерешься, а тут всегда можно сказать: вот это — отъявленный бандеровец. Или опрос «Дилетанта» на «Дожде» с глупой припиской про блокаду.
Когда вводится субъективность, это всегда очень легкий способ докопаться до СМИ.