— Не знаю. Чего спрашивать-то? Собственно, и тогда-то это было довольно бессмысленно. Есть мнение, что тот вопрос послужил в минус — после этого одному человеку возобновили дело, снова открыли следствие, добавили статью об избиении ментов и закрыли обратно. Поэтому сейчас бы я, может, и не спрашивал ничего.
— «Марш мира» — сколько там было, тысяч тридцать человек? — это и есть максимум. И это меньшинство от меньшинства. Если раньше мы предполагали, что выходит сто тысяч, а реально несогласных в Москве миллион, то сейчас нельзя даже такой мысленный эксперимент проводить с этими тридцатью тысячами, потому что нет даже трехсот тысяч несогласных, всерьез говоря. Все ********** [разрушено] по максимуму.
— Помимо этого, фальсификация выборов — это тема, которой реально недовольна куча людей, а я не думаю, что даже половина из них недовольна присоединением Крыма.
— По этому поводу, не без участия телевизионной накачки, есть общественный консенсус: Крым — это хорошо. Забрали то, что нам принадлежит.
— Я думаю, с медиа там теперь все будет хорошо. Аналог путинской зимы, которая в России продолжается, там был с 2010 по 2014 годы, при Януковиче. Янукович более или менее копировал действия Путина, в силу собственных невеликих возможностей — в том числе начал зажимать медиа.
Самая известная история — с холдингом Курченко, когда вся команда ушла из двух ведущих СМИ — «Форбса» и «Корреспондента». Там произошло фактически то же самое, что в «Ленте.ру»: в «Корреспонденте» сменили главного редактора, и вся команда последовала за ним. То же самое и в «Форбсе».
Если все будет продолжаться, как сейчас, я думаю, что ситуация с украинскими СМИ улучшится. Там другая специфика: есть независимые СМИ, но они все принадлежат какому-нибудь олигарху. То, что у нас было давно. Абсолютно независимых и объективных СМИ там нет, но, с другой стороны, и мы («Лента.ру») принадлежали Мамуту, Потанину — это неминуемая история любого СМИ. При этом если сейчас Тимошенко выиграет выборы, я не думаю, что ситуация будет сильно лучше, чем была при Януковиче.
Поскольку страна за месяц пережила сначала революцию, а потом оккупацию части территории, они и раньше были ангажированными, а сейчас и подавно. Их можно понять: в условиях войны они потеряли всякую видимость попыток сохранить объективность. Я даже с ними спорил: мне кажется неправильным, когда новостное СМИ выдает заголовки вроде «Марионетки Кремля, оккупанты атаковали очередную базу». В новостях нужно соблюдать нейтральный формат.
— Понятно, что их заносит. И потом, они еще в ужасе от того, что, может быть, еще что-то грядет. Ничего не кончилось.
— Там та же проблема, что была у нас на Болотной. Журналисты кинулись в политические деятели, организаторы, агитаторы и пропагандисты. У нас просто быстро закончилась Болотная, поэтому эта тема тоже закончилась. У них продолжается. Собственно, у них несколько постов в правительстве получили журналисты. Не знаю, насколько это вообще нормально.
Я даже с ними спорил: мне кажется неправильным, когда новостное СМИ выдает заголовки вроде «Марионетки Кремля, оккупанты атаковали очередную базу». В новостях нужно соблюдать нейтральный формат»
— За две недели мне поступило несколько предложений брать интервью на фриланс-основе, но конкретно «работай у нас как корреспондент» предложил только Венедиктов. К тому же он предложил фактически ту же самую схему работы, по которой я действовал в «Ленте.ру» — писать репортажи, ездить в командировки, брать большие интервью. Для меня это важно.
Мне особо некуда уходить: формат, который я сейчас описал и который практиковала «Лента.ру», в «Коммерсанте» и «Ведомостях» не опубликуешь. Это только относительно формата, я не говорю про суть материалов, их объективность, тематику. Поэтому Венедиктов, мне кажется, в этом смысле, возможно, идеальный вариант из имеющихся вообще в России.
— Я бы добавил к пламенному спичу Ильи, что с ним вообще сложная ситуация. Он как красная тряпка. Его никто себе позволить из больших русских медиа не может. Зачем брать на работу журналиста, из-за которого будут неминуемые проблемы? Алексей Венедиктов — это, возможно, последний человек в России, который в состоянии позволить себе такого сотрудника. Я не вижу никакой моральной дилеммы в том, чтобы сейчас устроиться на «Эхо Москвы».
Возможно, сейчас существует еще один человек, который может себе позволить Илью Азара, это [Арам] Габрелянов , но я думаю, что Илья не согласится.
— Я в каком-то смысле расстался с любовью всей своей жизни, безусловно. Потому что мы вкалывали так, будто больше никакого другого будущего и нет. Но его, строго говоря, и не существовало, и поэтому, наверное, нам иногда и удавалось хорошо поработать. Только потому, что мы знали, что это — счастье, и это счастье, которое может кончиться в любой момент. В то же время понятно: мы рассчитывали на то, что оно будет длиться, и длиться, и длиться.
— Не знаю, я, например, был в полной уверенности, что это закончится в нынешнем году. И мы все это неоднократно обсуждали. Было понятно, что такое может произойти, еще после того, что случилось с «Газетой.ру».
— Сказать, что я в трауре, — сказать неправду. Я уже не в трауре. Я считаю, что эта история для меня закончена. Да, было круто. Теперь мне нужно будет подумать о чем-то другом.
Я внутренне простился с историей про «Ленту»: например, я уже просто не в состоянии участвовать в бесконечных веселых попойках бывших сотрудников, просто потому что мне кажется — поминки должны закончиться. Я, конечно, испытываю боль, глядя на то, что выходит на сайте «Лента.ру», но я думал, что будет хуже.
— Еще будет.
Я внутренне простился с историей про «Ленту»: например, я уже просто не в состоянии участвовать в бесконечных веселых попойках бывших сотрудников, просто потому что мне кажется — поминки должны закончиться»
— Я считаю, что это невозможно. По нескольким причинам. Во-первых, издание типа «Ленты», размером с «Ленту» и уровня «Ленты» не может существовать на краудфандинге. Просто чисто экономически этих денег не хватит.
Никто и не собирается делать вторую «Ленту». Я бы не хотел в этом участвовать. Понятно, что многим сотрудникам хотелось бы всем вместе уйти в какое-то другое место и всем делать «Ленту», но так не бывает. Эта история закончена, «Ленты» больше нет.
Вообще краудфандинг — это очень хрупкая вещь. Разрушить эту систему очень легко. История со сбором средств для Алексея Навального продемонстрировала, как в несколько дней вся эта схема рушится, заводятся уголовные дела…
— Мне кажется, что краудфандинг, как в случае с «Кольтой», работает только один раз, на запуске. Как, собственно, и работает. Мы открываем новое СМИ, нам нужен для этого миллион рублей. Так возможно собрать любую сумму. «Лента» бы могла ее собрать. Но на содержание СМИ собирать ежемесячно невозможно.
— Я просто не верю в публичные деньги в России. Здесь невозможно построить неуязвимую схему сбора денег таким образом. Поэтому в чистом виде краудфандинг мне даже неинтересно обсуждать. Это позиция наивных людей, которые никогда всерьез не изучали, как это происходит в России. История с «Дождем» очень показательна в этом отношении.
— Если честно, на мой взгляд, «Дождь» это делает от отчаяния. Я думаю, они понимают, что им конец. Сколько они собрали за неделю? На 35 дней вещания. Конечно, это серьезные цифры, и понятно, что символический эффект от этой истории большой: есть люди, которые реально готовы платить деньги. Причем у «Дождя» не маленький бюджет. Деньги на 35 дней — это серьезные деньги, это миллионы. Это значит, что есть какое-то количество людей, которые даже сейчас, в текущей обстановке, готовы участвовать.
Я сам поддерживаю телеканал «Дождь», но судя по тому, что говорит Синдеева в своих интервью, они сами не очень верят [в спасение таким образом].
— Конечно. Кто их простит?
— Господь простит.
— Во-первых, люди никому ничего не должны. Во-вторых, система общественного финансирования СМИ не идеальна, кто бы что ни говорил. Это не так-то просто.
Совершенно понятно, как это происходит. Вот революция на Украине радикально оздоровила политический климат в стране. Тут же появились люди, которые готовы дать деньги на новые проекты.
В веке в Америке существовала газета . А какие газеты существовали в веке в Российской империи? То есть это может длиться очень долго. Кроме того, есть еще пока механизм для того, чтобы спускать пар — социальные сети. На этом мы будем какое-то время существовать.
Не возьмусь что-то прогнозировать по поводу медиарынка. Всё зависит от воли конкретных людей. Если появятся люди, которые в состоянии что-то сделать — это минимальное топливо, на котором можно прожить в ближайший период. Все равно ситуация изменится чуть в лучшую сторону. Мы живем в очень быстрое время, речь не идет о десятках лет. Речь идет о годах.
Я не верю в то, что люди поймут, осознают, что нужно финансировать СМИ. Они ничего не осознают и не поймут.
— При этой государственной системе ничего со СМИ лучше не станет.
— Есть какие-то люди среди журналистов, безусловно, талантливые и способные реализоваться в других сферах. Я, например, не хочу. Да, для кого-то это выход. Это происходит на протяжении всех последних лет, всех нулевых — с первых заморозков.
В регионы ехать? В регионы ехать, чтобы что?
— Создавать какие новые СМИ с нуля? Которые не могут зарабатывать деньги, кроме как на контрактах, и сидеть на подсосе у местных предприятий или у местных властей? Я сейчас не про какое-то конкретное издание, а вообще про ситуацию.
Да, в регионах что-то происходит. В лучшем виде это «Тайга.инфо», которая не страдает от переизбытка денег, или ., который нельзя назвать неангажированным изданием — хотя это лучшие примеры. Есть, может быть, более счастливые издания, типа «Сиб.фм», но вообще я не могу сказать, что региональные издания счастливы. Им приходится заниматься всяким ****** [шлаком] для того, чтобы не протянуть ноги.
В регионах довольно много беспредела, и то, что нам здесь кажется ужасом-ужасом, происходит в регионах каждый день. Лютая региональная оппозиционная пресса выглядит гораздо более лютой, чем московская»
Проблема региональной журналистики в России в том, что ей не хватает рекламного рынка. Не хватает денег для того, чтобы выросла независимая журналистика. Слишком тесное комьюнити, слишком много личных отношений между людьми, в результате чего все журналисты повязаны связями разного рода. Слишком легко надавить, закрыть.
В регионах довольно много беспредела, и то, что нам здесь кажется ужасом-ужасом, происходит в регионах каждый день. Лютая региональная оппозиционная пресса выглядит гораздо более лютой, чем московская.
— Может, кого-то обижу, но просто в регионах жизни нет.
— Там ничего не происходит.
— Ну, раз в пять лет выборы.
— И то — где-то интересные, где-то нет. Илья прав, вот в чем ужас: то, что происходит в России, делится на два типа: это либо кошмар, катастрофа, ****** [очень плохо], либо ********* [до медвежьей болезни] как смешно. Других типов историй, происходящих в России, нет. Это либо Крымск, когда ***** [напрочь] смыло сотни людей, либо «гигантская сосуля выросла в центре Дворцовой площади в Санкт-Петербурге». Всё.
На самом деле в регионах какие-то события происходят, единой российской информационной повестки нет. Все это держится на одной-единственной Москве, в которой все решается.
— Потому что Россия — гиперцентрализованная страна. Потому что Россия — неосвоенная страна. Потому что в России гигантское число случайно появившихся городов. Если московская интеллектуальная тусовка выглядит жалко, то региональная — еще более жалко. Потому что очень мало очагов культуры. Низкая плотность населения. По миллиону причин. Но самая главная — потому что 90% ресурсов в Москве, все политические институты в Москве, партии в Москве, всё решается здесь. Все решения, принятые Москвой, обязательны для всех, поэтому всем интересно, что здесь происходит.
Напомню, что все русские революции происходили в столице. Я говорю про 1991-й год и 1917-й. Питер сейчас такая же провинция, как и все остальное. Нет ни одного города, способного по информационной насыщенности жизни конкурировать с Москвой.
— Мне кажется, Петербург даже проигрывает Екатеринбургу.
— Да, Екатеринбург гораздо интереснее. Или Кавказ. Там, понятно, гораздо интереснее, но оттуда никакого информационного потока нет, потому что люди боятся, и там вообще ничего не может возникнуть. Просто выжженное поле. К сожалению, это объективная ситуация.
Пермская газета «Соль» появлялась как фронда московской журналистской тусовке, попытка наладить какое-то вещание из регионов. Я немало об этом размышлял, и удостоверился в том, что никакой единой российской повестки не существует. Даже региональная информационная повестка есть не везде — то есть вещи и события, которые интересны сразу нескольким регионам. В Сибири чуть-чуть, немного на Дальнем Востоке, на Юге отчасти, хотя там такой здоровый Краснодарский край… и Кавказ, разумеется.
— На тот момент так и было. Если бы ничего не случилось после этого, я бы уже спился. Нужно делать вещи, которые лучше, чем то, что ты делал до этого. В этом смысле я вполне собой доволен. Если подводить итоги сделанного, мне кажется, мы неплохо поработали. Можно было лучше, безусловно, можно было намного лучше, но, в принципе, системных претензий нет по этому поводу. Но в Пермь я, конечно, не вернусь, чего смеяться.
Разве что сошлют, как Сперанского.
— «Слон» иногда делает какие-то сатирические вещи. Но вообще — нет сатиры. Политической аналитики нет, потому что не о чем писать. Все решения принимаются в одном кабинете. Доступа к этому кабинету никто не имеет. Все, что выдается под видом политической аналитики, — это сливы или ерунда на постном масле.
— Думаю, есть сильные люди, которые способны хохотать, когда их запихивают в «газенваген». Я не из таковых. Мне уже довольно давно не смешно.