Одна моя знакомая призналась, что ее раздражает, когда к ней обращаются «барышня». «Мне это кажется чем-то старомодным, такое впечатление, что мы живем в девятнадцатом веке», — объясняла Женя. «А «девушка» тебя не раздражает?» — спрашиваю. — «Девушка» хотя бы привычнее, все так говорят».
Другая знакомая ко всем мужчинам обращалась так: «молодой человек». Однажды к ней подходит пенсионер лет шестидесяти пяти. Марина в этот момент подписывает какие-то бумаги: «Я вас слушаю, молодой человек…» — поднимает голову: «Ой, то есть дедушка…»
Интересно, есть ли в мире еще какая-нибудь страна, в которой к незнакомому человеку обращаются по половому и возрастному признаку, то есть, не задумываясь об этом, откровенно хамят?»
Интересно, есть ли в мире еще какая-нибудь страна, в которой к незнакомому человеку обращаются по половому и возрастному признаку, то есть, не задумываясь об этом, откровенно хамят? А как иначе определить привычку обращаться к незнакомой женщине при помощи физиологических понятий «девушка» и «женщина», причем так разделяя их, что сразу ясно: говорят о возрасте, чего со знакомыми дамами, понятное дело, ни один «джентельмен» не допустит? Или же льстиво называть девушкой явно немолодую женщину, чтобы она взвесила «свежей колбаски граммчиков триста»… Незнакомых же дам и мужчин пожилого возраста называют чаще всего бабушками и дедушками, хотя так могут обращаться к ним исключительно их собственные внуки, если таковые имеются.
Но посмотрите на популярную нынче картинку «Пенсионеры разных стран», замечательно иллюстрирующую отношение государства к людям старшего возраста: кажется ли удивительным, что находящуюся на нижней ступеньке социальной лестницы российскую пенсионерку незнакомые люди называют бабушкой?
Вот если бы «бабушка», у которой, может, и детей-то никогда не было, не то что внуков, отработав сорок лет, получала от государства пенсию в 42 730 рублей, каковую в пересчете на рубли получает среднестатистическая французская пенсионерка, может быть, водитель автобуса, в котором «бабушка» иногда ездит, говорил бы не «бабуля, тебе выходить», а «ваша остановка, мадам!» Не только потому, что «бабушка», получая такую пенсию, могла бы, если б захотела, выглядеть как «девушка», но главным образом потому, что это означало бы: она живет в стране, в которой заботятся о людях и у них нет привычки хамить друг другу безо всяких причин, просто по привычке.
Одна журналистка из России, описывая вечную очередь в парижскую кондитерскую Laduree на Елисейских Полях, с умилением рассказывает о старой француженке, специально вставшей в воскресное утро пораньше, чтобы привести внука «купить его первый macaron»: «Это так по-французски!»
По-русски — другое. По-русски — смеяться, потому что правда же отличный текст, — читая у Ильи Криштула: «Турникеты, кстати, изобрели тоже в Москве. Особенно нужны они в трамваях, которыми пользуются исключительно бабушки. Куда они постоянно ездят в количестве, равном количеству сидячих мест, это загадка, над разгадкой которой бьются многие исследователи. Ближе всего к истине предположение, что до конечной остановки и обратно. Главное, что турникеты бабушкам не страшны, у них специальные проездные с фотографиями. А вот зайти в трамвай человеку с улицы стоит 28 рублей и 40 минут в очереди, так как бабушки никуда не торопятся»…
Когда я спросила свою сестру, которая несколько раз в год ездит в Англию, в Бристоль, к своему жениху, не обращала ли она внимание, уступают ли там места в общественном транспорте женщинам и пожилым людям, и если да, то с какими словами, она ответила, что в этом нет нужды: в автобусах все сидят, понятия «стоячее место», которым, ничуть не стесняясь, оперируют в наших автобусах, и в помине нет, как, впрочем, и маршруток. Ничего удивительного, что ездят в этих автобусах молодые и пожилые леди, а не «девушки» и «бабушки».
Когда я спросила свою сестру, которая несколько раз в год ездит в Англию, в Бристоль, к своему жениху, не обращала ли она внимание, уступают ли там места в общественном транспорте женщинам, она ответила, что в этом нет нужды…»
Странно, но в России обращения, характеризующие адресата по половому и возрастному признакам, появились в советское время, когда, казалось бы, нужды в том не было: всех называли товарищами, гражданами и гражданками — достижение революции, «уплотнившей» бывших господ, сударей, сударынь и барышень в ставших коммунальными квартирах и «уравнявшей» в общей нищете институток и рыночных торговок до злорадного от вторых — в адрес первых: «Ну, ваше сиятельство, как ваши обстоятельства?»
Но странно лишь на первый взгляд, а если задуматься, снова ничего удивительного: так, с нивелирования заодно с традиционными ценностями понятий, облекающих в словесное выражение суть национальной и гражданской самоидентификации, началась на территории нового государства история советского хамства, во много раз превзошедшего дореволюционное и столь живучего, что процветает и сегодня, даже не подумав отдать концы вместе с самим этим государством.
«Рассказывают, что писатель Владимир Набоков, годами читая лекции в Корнельском университете юным американским славистам, бился в попытках объяснить им «своими словами» суть непереводимых русских понятий «интеллигенция», «пошлость», «мещанство» и «хамство», — пишет Сергей Довлатов в одном из своих очерков. — Говорят, с «интеллигенцией», «пошлостью» и «мещанством» он в конце концов справился, а вот растолковать, что означает слово «хамство», так и не смог. Обращение к синонимам ему не помогло, потому что синонимы — это слова с одинаковым значением, а слова «наглость», «грубость» и «нахальство», которыми пытался воспользоваться Набоков, решительным образом от «хамства» по своему значению отличаются. Как легко заметить, грубость, наглость и нахальство, не украшая никого и даже заслуживая всяческого осуждения, при этом все-таки не убивают наповал, не опрокидывают навзничь и не побуждают лишний раз задуматься о безнадежно плачевном состоянии человечества в целом. Грубость, наглость и нахальство травмируют окружающих, но все же оставляют им какой-то шанс, какую-то надежду справиться с этим злом и что-то ему противопоставить… И вот я долго думал над всем этим и, в отличие от Набокова, сформулировал, что такое хамство, а именно: хамство есть не что иное, как грубость, наглость, нахальство, вместе взятые, но при этом — умноженные на безнаказанность».
Разве могла, хотя бы теоретически, к примеру, в американском продуктовом магазине когда-нибудь родиться на свет записка на бидоне (!) со сметаной, прикрепленная продавщицей для сменщицы, примерно такого содержания: «Зина, сметану не разбавляй, я уже разбавила»? Нет, сэр, как выразился бы Марк Твен, не могла, а все потому, сэр, что продавщица уважает ваше право честного гражданина на неразбавленную сметану, и вообще, только что обслужила вас с любезной улыбкой, то и дело обращаясь к вам «сэр»! Какое уж тут хамство?
«Десять лет я живу в Америке, — пишет Довлатов, — причем не просто в Америке, а в безумном, дивном, ужасающем Нью-Йорке, и все поражаюсь отсутствию хамства. Все, что угодно, может произойти здесь с вами, а хамства все-таки нет. Не скажу, что я соскучился по нему, но все же задумываюсь — почему это так: грубые люди при всем американском национальном, я бы сказал, добродушии попадаются, наглые и нахальные — тоже, особенно, извините, в русских районах, но хамства, вот такого настоящего, самоупоенного, заведомо безнаказанного, — в Нью-Йорке практически нет. Здесь вас могут ограбить, но дверью перед вашей физиономией не хлопнут, а это немаловажно».
«Дамы и господа», реабилитировавшиеся с распадом Советского Союза, задержались ненадолго, став смешными уже при Ельцине, зачатках новой русской «демократии», что растаяла с началом нулевых, как сон, как утренний туман, и первых газетных карикатурах на тему «Останки над Останкино»: такое обращение в современной России не режет слух лишь где-нибудь на совете директоров Газпрома (наверное) или в программе «Что? Где? Когда?»
«Дамы и господа», реабилитировавшиеся с распадом Советского Союза, задержались ненадолго, став смешными уже при Ельцине, зачатках новой русской «демократии», что растаяла с началом нулевых, как сон, как утренний туман…»
Мы же не в Англии живем, в которой, к примеру, если машины стоят в очереди, все понимают, что это очередь и обгон невозможен по негласному правилу вежливости водителей. Мы живем в России, и мы не употребляем ни слова «сэр» — так уж исторически сложилось; ни слова «сударь» — так захотели мы сами; мы употребляем слово «козел», если за рулем джентльмен, и «дура», если машину ведет дама.
В краснодарской пробке на улице Старокубанской, накал страстей в которой сравним разве что с таковым во время бунта на броненосце «Потемкин», водители не обращаются к рвущемуся вперед соседу с вежливым «пропустите, сэр» — так уж исторически сложилось; или «спасибо, сударь!» — так захотели мы сами… К чему нам буржуйские нюни и буржуйские же слова? Хорошо, если «сэр» останется цел вместе со своей «девяткой».
В краснодарской пробке на улице Старокубанской, накал страстей в которой сравним разве что с таковым во время бунта на броненосце «Потемкин», водители не обращаются к рвущемуся вперед соседу с вежливым «пропустите, сэр» — так уж исторически сложилось»
Другое дело — обращение в России к «уважаемым людям». Вряд ли у нас кому-нибудь придет в голову прилюдно обратиться к «слуге народа» словом «депутат», к президенту страны — президент, к губернатору — губернатор, как того требуют логика и мировой опыт, на который можно и опереться, учитывая, что в нашей стране семьдесят лет к чиновникам обращались не иначе как с помощью лицемерного «товарищ». Во многих странах, если вы говорите с губернатором, сенатором или мэром, вы обратитесь к нему «губернатор», «сенатор» или «мэр», а не по имени, потому что этот человек находится на службе государства, его избрали народным голосованием и он всегда должен помнить в первую очередь о том, что он губернатор, а уже во вторую — что он, скажем, Александр Николаевич. В России все иначе: придя на интервью со «слугой народа», вы обращаетесь к нему по имени-отчеству, не используя обращения, которое определяет его общественную миссию…
Недавно во Франции запретили употребление обращения «мадемуазель» в официальных документах, объяснив это тем, что активистки движения за гендерное равенство воспринимают его как унижающее достоинство, сексистское и дискриминационное. Теперь к француженкам принято обращаться только «мадам», то есть осталось одно обращение ко всем без исключения женщинам, равно как и одно обращение к мужчинам — «месье».
Может быть, француженки и правы: это мы, с нашими «девушками» и «женщинами», в недоумении пожимаем плечами, читая о запрете очаровательного и невинного, на наш взгляд, «мадемуазель», а им, носительницам языка, это слово, если учесть его происхождение, может, и не кажется таким уж симпатичным. «Мадемуазель» происходит от «ма» (моя) и «демуазель», или «дамуазель». Вспомните «Собор Парижской Богоматери» Гюго и объяснение писателем явного различия между «дамами», то есть мадам, и «дамуазель»:
«Все три «дамуазель» («дамами» в то время называли женщин знатного происхождения) болтали наперебой.
— Прибавим шагу, дамуазель Майетта, — говорила, обращаясь к провинциалке, самая младшая и самая толстая из них. — Боюсь, как бы нам не опоздать; в Шатле сказали, что его сейчас же поведут к позорному столбу.
— Да будет вам, дамуазель Ударда Мюнье! — возражала другая парижанка. — Ведь он же целых два часа будет привязан к позорному столбу. Времени у нас достаточно. Вы когда-нибудь видели такого рода наказания, дорогая Майетта?
— Видела, — ответила провинциалка, — в Реймсе».
А может, француженкам, как моей знакомой Жене, не нравится обращение «мадемуазель», или «барышня», что суть одно и то же, просто потому что оно «кажется чем-то старомодным», как будто со времен тех событий в Нотр-Даме ровным счетом ничего не изменилось?..
Им, верным себе даже после всех восстаний, революций и коммун, лучше знать. И у них есть «мадам».