Моя мама никогда не вступает в разговоры друзей о политике:
Тетя — самый упрямый человек на свете. Когда вам кажется, что она согласилась-таки с вашими разумными доводами, это только видимость: потом выяснится, что тетя осталась при своем.
Кажется, по той же причине бессмысленности споров в последнее время что-то не хочется принимать участие в бытовых разговорах о современном искусстве. Это связано не только с тем, что искусство в сегодняшней России насквозь политизировано и, начав говорить о нем, неизбежно свалишься в никчемный политический спор. Но и с тем, что это невероятно модная сейчас тема, обсуждение которой сводится в основном к двум заключениям: снобскому «что это за искусство, я тоже так могу» или восторженному «да вы ничего не понимаете, за этим будущее».
Какие могут быть споры, когда о предмете говорить не получается — только об отношении к нему?
Между тем искусство учит выражать свои мысли. Учит, если этого захотеть. Живопись, музыка, кино влияют на тех, кто открыт новым переживаниям и хочет сострадать, а не оставаться в стороне. «Орган для шестого чувства», чувства прекрасного, о котором говорил Николай Гумилев, рождается в мучениях, и для того чтобы он появился, нужно осознать, что тебе мало хлеба, вина и плотских радостей. «Но что нам делать с розовой зарей над холодеющими небесами, где тишина и неземной покой, что делать нам с бессмертными стихами? Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать…»
Учиться воспринимать художественную культуру — работа: знакомство с ее историей, десятки прочитанных книг и статей и прослушанных лекций об искусстве, сотни просмотренных образцов, приведение мыслей и чувств в порядок, разрушение этого порядка после знакомства с новым идеалом, опять работа и так далее.
Пытаться воспринимать современное искусство, ничего не зная о его истории, а просто потому, что это модная тема, — не очень хорошая идея, как и вообще интерес к чему-нибудь, обусловленный лишь тем, что это модно и у всех на устах.
Пытаться воспринимать современное искусство, ничего не зная о его истории, а просто потому, что это модная тема, — не очень хорошая идея»
В принципе позицию «я тоже так могу» легко понять. Веками разрезая человеческие души скальпелем своих гениев, искусство приучило нас к тому, что по-настоящему прекрасные работы наполнены страданием.
Микеланджело пожертвовал здоровьем ради росписи Сикстинской капеллы. «Христос в пустыне» Крамского совершает подвиг сорокадневного поста и преодоления дьявольского искушения. Врубелевский Демон — само страдание. Ван Гог страдал всю жизнь и умер в нищете. Венера Милосская дошла до наших дней искалеченной в прямом смысле.
Современному искусству труднее вызвать глубокие переживания: оно больше дает уму, чем сердцу. Не знаю, помогут ли делу неплохое знание истории искусства и насмотренность, если вы один на один со световой инсталляцией, даже гигантской. Тем более, гигантской. Как говорит моя подруга, у которой хороший вкус и которая всегда открыта новым впечатлениям, «я полчаса медитировала возле Крамского, не в силах уйти, а потом посмотрела экспозицию contemporary art. Так вот, о Крамском…»
Или, например, видишь работы Энди Уорхола: кока-колу, банки супа, Мэрилин и Элвиса, — читаешь о нем, о поп-арте, о котором учишься составлять собственное мнение на этом и других примерах, а потом — раз! — впервые смотришь «Дорз» Оливера Стоуна, и там образ Уорхола вместе с лицами прочих завсегдатаев «Студии 54» в секунду проплывает перед глазами, как обыкновенная примета хаоса времени, окружающего фигуру по-настоящему талантливого, удивительного поэта.
Чтобы оценить современное искусство, кажется, нужно вариться в этом котле. Как в «Студию 54» приходили одни и те же люди, так и contemporary art напоминает некую тусовку для посвященных. С одной стороны, это отдаляет искусство от его аудитории — народа, для которого оно, по идее, создается. С другой, это совершенно нормально. По-настоящему хорошо выполненных работ не так много, и то, насколько они хороши, скорее всего, человеку стороннему будет видно по прошествии какого-то времени — иногда скоро, иногда нет.
Чтобы оценить современное искусство, кажется, нужно вариться в этом котле. Как в «Студию 54» приходили одни и те же люди, так и contemporary art напоминает некую тусовку для посвященных»
Это как с литературой. Филолог Дмитрий Бак, рассуждая о том, что современникам труднее распознать гения, говорит: «Пушкина в Москве, например, не очень-то жаловали до 1826 года, считали легкомысленным. Человек, который брал в 1846 году в руки первый роман Достоевского «Бедные люди», не знал, что читает того самого писателя, который через тридцать с лишним лет напишет «Братьев Карамазовых»…
Вот многие говорят: «А где ваши новые Толстые и Достоевские? А вот эти ваши поэты, которые по литературным кафе тусуются, — это что, Гумилевы и Блоки?» Да, говорю я, вполне может оказаться, что это именно они… обычные авторы, те, которых сейчас почти никто не знает, — это в будущем, возможно, великие писатели».
Когда я вижу одинаковые прямоугольники разных цветов, или черные ломаные линии на белом фоне, или проволочную скульптуру, — я вижу прямоугольники, линии, проволоку. Проклятое шестое чувство, избалованное ван Гогом, Климтом и Ренуаром, никак не проснется. Что со всем этим делать?
Идти и смотреть дальше, что же еще. Кому захочется походить на эксцентричную старушенцию из кино?