Ровно сто лет спустя Ильф и Петров сочувствуют старому ребуснику Синицкому, пытающемуся втиснуть в шараду новое модное словечко «индустриализация». Нужно было не просто придумать шараду: «в области ребусов, шарад, шарадоидов, логогрифов и загадочных картинок пошли новые веяния… Секретари газетных и журнальных отделов «В часы досуга» или «Шевели мозговой извилиной» решительно перестали брать товар без идеологии».
И вот, разделив «индустриализацию» и придумав восьмистишие для «индуса», «три», «Али» и «за», Синицкий застрял на «ции». То было время «построения нового государства», а новое государство — новые слова: сплошь неудобоваримые сокращения и заимствования множества иноязычных «ций», рифмующихся с мировой революцией.
Но что стоит за появлением новых слов или приданием новых значений старым словам в словаре россиянина спустя еще сотню лет? Мы не начинаем русский литературный язык и не строим новую страну. (Ну то есть официально-то, конечно, строим, но пока что картина будущего вырисовывается мутноватая.) Что, к примеру, скрывается за привычкой любое явление нарекать модным словом «проект», будь то музыкальная группа, или ее новый альбом, или строительство Дворца спорта, или очередное телешоу с фигуристами и дилетантами? Ведь проектом, по сути, можно назвать то, чего еще нет и что только предвидится, — так если все именуют проектом то, что уже есть, не превращает ли такое название это что-то в нечто несовершенное, недоработанное, неоконченное?
Что кроется за всеми этими «вебинарами», грозящими научить нас, «как познакомиться с мужчиной так, чтобы он решил, что это он познакомился с вами»
Что кроется за всеми этими «вебинарами», грозящими научить нас, «как познакомиться с мужчиной так, чтобы он решил, что это он познакомился с вами»; «воркшопами», при расшифровке значения которых даже их ведущие признаются, что в них «ничего нового, кроме самого термина, нет»; «бархоппингами» и «шугарнингами», сама фонетика которых для русского уха столь же неблагозвучна, как неуместно употребление этих слов в публицистике и живой речи?
Такое впечатление, что ничего не кроется: пустота, ноль, зеро. Если новые слова не способны заменить в русской литературной речи то, что сложнее выразить иначе, да к тому же еще иногда труднопроизносимы, зачем они нужны? Это, впрочем, объяснимо: когда общество живет непонятно как и стремится неизвестно к чему, каков смысл формальных перемен? Новое ради нового? Замена ради замены?
Но Пушкин, произносящий новое «комильфо», делал остроумный выпад против позиции славянофила Шишкова, предлагавшего находить в русском языке замену любому иностранному слову, например, вместо «калош» говорить «мокроступы», а вместо «фонтана» — «водомет». «Она казалась верный снимок du comme il faut… (Шишков, прости: не знаю, как перевести.)» А каков смысл замены «уровней» — «левелами», «особенностей» — «фишками», «посланий» — «месседжами», а безобидного и вполне иноязычного «стиля» — напыщенным «стайлом»?
Но Пушкин, произносящий новое «комильфо», делал остроумный выпад против позиции славянофила Шишкова, предлагавшего находить в русском языке замену любому иностранному слову, например, вместо «калош» говорить «мокроступы», а вместо «фонтана» — «водомет»
Намного легче и приятнее произнести «баркемп», чем «международная сеть конференций, которая создается ее участниками»
Какими бы свойствами или чертами ни обладало явление или предмет, его теперь принято характеризовать двумя словами: «формат» и «план». Дошло до того, что слова эти чуть ли не утеряли первоначальное значение — форматом или планом обладает что угодно от фильма или музыки до платья в магазине. Такой штамп свидетельствует о косноязычии говорящего и нежелании объяснить суть вещей, замене собственных оценок общепринятыми. То же — с подменой «настоящего» — «реальным».
Замена слова «довольно» на «достаточно»: «достаточно часто», «достаточно много» — указывает на беспричинное усложнение речи с целью придать словам весомости. Как тут не вспомнить о бритве Оккама — лучшем помощнике современного редактора?
В союзе с «эмоциями» эти слова составляют большую часть словаря, к примеру, многих пользователей социальных сетей
«Новые слова появляются из немоты», — пел Борис Гребенщиков в своей «Кардиограмме». Хорошо, когда новые слова такие, как у него, — рожденные не пустотой, а любовью. Может, для их появления нужно перестать испытывать эмоции и дать волю чувствам?