— Что касается «столичного уровня», я не вправе применять к себе таких определений. Думаю, мы не можем говорить о дизайне такого уровня, потому что для этого нужен столичного уровня контекст, а его в нашем городе нет. Поэтому у нас не может быть дизайна столичного или провинциального уровня — можно говорить лишь о том, что сделано хорошо или что сделано плохо.
— Возьмем утро обычного европейца. Он просыпается, смотрит в окно и видит собор XVI века. Для него это норма, он органично существует в этом мире. Он, конечно, привык и не замечает этого, — но вот для него это уже заданная планка, нечто совершенно нормальное, и его цель — делать лучше, чем он видит вокруг.
А мы живем в довольно убогой среде, у нас нет культурного контекста: на Кубани мы не можем посетить более-менее приличные выставки; с театральными постановками тоже плохо — у нас среди молодежи не принято ходить в театры. Люди начинают посещать театры после тридцати-сорока, а дизайнеры — как раз главным образом молодые люди: парни и девушки от 18 до 25. После они или разочаровываются в том, что делают (когда не добиваются результата), или меняют сферу деятельности. Или же занимают удобную позицию — делают все, как скажет заказчик.
А мы живем в довольно убогой среде, у нас нет культурного контекста: на Кубани мы не можем посетить более-менее приличные выставки; с театральными постановками тоже плохо»
Это после 25. А до этого, чтобы стать дизайнером, нужно получить образование. Ведь кто такой дизайнер? Не человек искусства, ремесленник. Этому можно научиться — есть способы, методики. Так вот, когда я говорю, что у нас нет контекста, я имею в виду и то, что и образовательная система извращена, и даже до появления у нас широкополосного доступа в Интернет и образования-то по большому счету не было. Люди не знали, как, что и где. А такой Интернет у нас разве что последние лет пять.
За это время многое поменялось в области дизайна: где-то бездумно — с заимствованием всяческих блесток и позолоты, где-то осмысленно. Люди только сейчас начинают понимать, что сделано хорошо, что такое хороший дизайн. Первая волна спала, все устали от украшательства, поняли, что оно не всегда работает — это относится и к интерьерам, и к графике.
Хороший дизайн, на мой взгляд, есть приведение внешнего вида вещи в соответствие с ее функциями. К сожалению, у нас дизайн пока многими воспринимается как украшательство. Скоро это понемногу отомрет. Многие начнут задавать себе вопрос: что мне это даст? Новое поколение предпринимателей, появившееся в последние пять лет, четче понимает это. Люди постарше тоже начинают менять свое представление о дизайне, о его задачах.
Хороший дизайн — тот, что делается с учетом потребностей: и заказчика, и, в первую очередь, того, кто будет этот продукт потреблять. Проблема Краснодара в том, что люди не могут пройти несколько ступеней на пути к хорошему дизайну. Первая — начинающий дизайнер, который принимает позицию «я — художник, я так вижу дизайн, а если заказчику это не нравится, значит, он ничего не смыслит». Это ошибка, на этом многие набивают кучу шишек, а некоторые даже бросают заниматься дизайном.
Хороший дизайн — тот, что делается с учетом потребностей: и заказчика, и, в первую очередь, того, кто будет этот продукт потреблять»
Потом, когда дизайнер видит, что такая схема не работает, он становится в другую позицию — делает все, как скажут, то есть во всем угождает заказчику. Это тоже неправильно: да, заказчик получает вроде бы то, что хотел, но будет ли этот продукт продаваться, понравится ли он его клиентуре? А следующая ступень — умение объяснить заказчику, что ты делаешь продукт не для него самого, а для конечного потребителя.
И вот до этого не всегда доходят — чаще всего застревают на первой или второй ступенях. Или «вы ничего не понимаете», или «делайте что хотите». От этого и проблемы.
— Вкус имеет значение. Но, во-первых, существуют определенные формулы: как в изготовлении мебели нужно следовать каким-то параметрам, чтобы она была удобной, так и в дизайне есть свои правила.
Я убежден в том, что если человек постоянно будет смотреть хорошие образцы и при этом знать правила хорошего тона в дизайне, изложенные в специальной литературе, — и знать, как можно их правильно нарушать, он станет хорошим дизайнером. Это как с тренировкой мышц: если постоянно тренироваться, вероятность успеха выше.
— Хороший дизайнер — как психолог. Нужно уметь выслушать, понять, чего от тебя хотят, подумать, как решить проблему, с которой к тебе обратились. Дизайн — это решение проблемы. Но для того чтобы начать с ней разбираться, ты должен выслушать человека.
— Думаю, нет. В Краснодаре есть рекламные агентства, и агентства полного цикла, а мы — дизайн-студия, мы не занимаемся рекламой. Продвижением мы можем заниматься, но это дополнительная, не якорная наша услуга.
— Нет, меня это слово не обижает. В нем нет ничего плохого, потому что мы живем на Кубани. Если иметь в виду провинциальность, ее характеризует не слово «кубанский», а расхожее словечко «кубаноид»; если подразумевать набор отрицательных черт: мелочность, неоправданную агрессивность, злобу, — пусть на это слово обижается тот, у кого рыльце в пушку. Для меня же в этом слове лишь географическая привязка. Уеду в Таиланд — буду таиландским.
Кстати, вспомнил одну историю, касающуюся того, что называют кубанским подходом, и связанных с ним парадоксов. Знакомые запускали продукт, фрукты-овощи, времени на дизайн не было, быстренько придумали упаковку, начались продажи, неплохие. Появилось время — стали разрабатывать новый дизайн, все как полагается, все учли, начали торговать продуктом в новой упаковке. Продажи упали. Стали думать, в чем проблема, вернули старую упаковку — продажи вновь выросли.
Не всегда дизайн — то, что нужно. Если придорожной шашлычной сделать изумительного дизайна вывеску, вполне возможно, продажи в ней упадут.
— То, что нужно. Приходит ко мне человек, говорит: мне нужен такой-то сайт. Я задаю ему вопросы и в процессе беседы понимаю, что сайт, о котором он говорит, ему не нужен, а нужен другой — достаточно, например, одностраничного сайта-визитки с двумя-тремя необходимыми функциями.
И я в таком случае никогда не стану его раскручивать на большой сайт за полмиллиона-миллион. Я скажу: вам нужен такой-то сайт. И меня за это благодарят — за то, что я понимаю, к примеру, что если не тратить много денег на это, а сделать по-другому, будет настолько же эффективно, а затрат меньше.
— Когда я учился на филфаке, у нас литературу ХХ века читал Мельников. Зашел разговор о генерации образов и идей, и он дал нам задание: придумайте чудовище, которого еще никогда не было, которого никто еще не видел. И вот мы что-то придумывали, и он говорит: ваше чудище, как бы оно ни выглядело, в любом случае состоит из лап, хвостов, когтей, рогов, чешуи и тому подобного в разных комбинациях. Вы не можете сделать то, чего еще не существовало, — вы просто комбинируете нечто новое из того, что уже известно, из своего опыта.
Мы и в дизайне вряд ли можем изобрести нечто абсолютно новое и не известное ранее, все уже было. Просто стараемся делать свою работу на совесть.
— Мне уже задавали этот вопрос, и я проводил маленький исторический экскурс на эту тему. Вы говорите, что логотип Big Apple Bar похож на «спутниковский», — но тот, в свою очередь, на какой похож? Это классический логотип, с перекрестиями и значками и буквами в этих углах. Есть в дизайне определенные тенденции — здесь это треугольники, перекрестия, простые геометрические формы.
Была поставлена задача сделать такой классический американский, слегка хипстерский логотип для вполне определенной аудитории, велась работа, был изучен материал. А почему у «Спутника» такой логотип — я не понимаю. Я опирался не на него, а на другие образцы, как и они, работал в обозначенной стилистике. Это классический, популярный мотив.
Скорее всего, «Спутнику» сделали такой логотип, потому что хотели попасть в тренд. А мне повезло, что он и модный, и решает поставленную задачу.
— Я спокойно к этому отношусь. Ставку на скандальный имидж не делаю. Я специально назвал студию своим именем, чтобы ответственность была большей. Мне с этим именем и фамилией не попрощаться, это гарантия стабильности: что я сегодня не назвался «Белый страус», а завтра — «Красный сеттер». Я все равно буду Алексей Милилян.
Я специально назвал студию своим именем, чтобы ответственность была большей»
— Обычно я спрашиваю человека, для чего ему это, во имя чего он хочет это сделать, и аргументированно отвечаю, почему, если это нужно, лучше сохранить преемственность, но не копировать слепо.
— Меня больше раздражает слово «креатив». Тренды мне нужно анализировать — например, для того чтобы при разработке стиля ресторана или бара понять, в каком направлении двигаться, если аудитория такая-то или другая.
Но логотипы, которые я разрабатываю, стараюсь выполнить таким образом, чтобы они не были сиюминутными, актуальными только сейчас, чтобы и через несколько лет сохранялся стиль и дизайн не устарел и выглядел свежо.
— Трудный вопрос: здесь все на уровне ощущений. В сиюминутных тенденциях я не очень разбираюсь — отсматриваю много образцов классического дизайна, разных школ. Или, например, фэшн-дизайн — вообще отдельная история, очень сложная тема.
Большая проблема, когда у нас начинаешь заниматься каким-то люксовым брендом. Если подойти к разработке его стиля, как к обычной дизайнерской задаче, ничего не получится. Люди, которые не понимают, что это отдельная тема, начинают применять какие-то логические решения. А это фэшн-индустрия, здесь нельзя подходить логически.
Закладывая логику в разработку фирменного стиля для luxury-бренда, ты автоматически опускаешь его до среднего уровня, потому что в этой области работает такой фактор, как желание и обладание, а это сфера нелогичная. Здесь такая логика, как, например, в рекламе «Икеи», не сработает — нужно играть на совершенно иных чувствах.
Человеку не должно быть весело и интересно в индустрии моды — иначе это будет Sela или Benetton, а никак не luxury-бренд. Если вы занимаетесь топовыми марками или авангардными, нужно вызвать у человека желание обладать и чувство сопричастности к такой жизни.
У нас в городе с дизайном в фэшн-индустрии проблема. Делают, например, черное с золотом, — а вот Martin Margiela сделать не могут: там другие законы, там могут быть совершенно отвратительные фотографии, но ты будешь согласен заплатить за это сумасшедшие деньги.
У нас в городе с дизайном в фэшн-индустрии проблема. Делают, например, черное с золотом, — а вот Martin Margiela сделать не могут: там другие законы»
То есть, что касается моды, если ставишь перед собой задачу сделать именно модный дизайн, упустишь огромный пласт, рискуешь упасть в сиюминутное, в тренды. Их нужно знать, но для того чтобы на их основе создать что-то свое, то, что будет нужным и сегодня, и завтра. Ультрамодные вещи сильно ограничивают, а тебе нужно заботиться о том, чтобы человек с этим жил. Иначе ты не будешь хорошим дизайнером — тебе не будут доверять, потому что ты уже однажды сделал то, что стало однодневкой.
— Будет развиваться, если люди поймут, что работа дизайнера не есть реализация собственных амбиций. Поймут, что дизайнеры не художники. Не поймут — так ничего не будет. Главным станет вопрос цены, а это известно как работает: все будут искать, где бы сделать подешевле.
Мне хочется верить, что будет развитие, но для него нужна какая-то встряска. И не факт, что это будет центр современного искусства, хотя возможностей открыть его здесь полно. Но если мы внутренне не готовы к открытию такого центра, его не будет.
— Мне кажется, нет. И пока Гельман не приехал, никому ничего не нужно было. Люди же знали, что есть искусство, и есть современное искусство, но до приезда Марата Гельмана это никого не волновало. А когда он приехал, внезапно это всех озаботило с такой силой! Он приехал и уехал, ничего по большому счету не произошло, но всех это так взволновало. Я был на открытии, видел все это и понимал, что я ни с теми, ни с этими — ни агрессивно за, ни агрессивно против.
— Вам не кажется странным, что когда нужно, чтобы люди начали интересоваться чем-то, необходимо это запретить?
— Но современное искусство нужно смотреть иначе — зная классику, видеть это новое и воспринимать то, что тебе известно, под другим углом. Нельзя понять современное искусство, если ты не изучил искусство традиционное, и заниматься им в таком случае тоже нельзя.
Ты можешь им заниматься и выражать свой протест, только если знаешь технику, а если нет, остается голый протест, неумелый. И что дальше? Сейчас то же самое с фотографами: все, у кого фотоаппарат, считают себя таковыми. К нам приехал Гельман — и все вдруг стали людьми искусства.
Сейчас то же самое с фотографами: все, у кого фотоаппарат, считают себя таковыми. К нам приехал Гельман — и все вдруг стали людьми искусства»
— Оно должно ставить какие-то вопросы, а люди их не видят, не понимают, им ничего не нужно. У серой массы нет вкуса, мы живем в каком-то непонятном пространстве. Здесь ведь все было и до Гельмана, здесь был Recycle. Нет же, только скандал нужен, чтобы люди всполошились: ах, нам недодали…
Все же в случае с Гельманом современное искусство — не больше чем эпатаж. А оно должно ставить вопросы.
— Нет, я просто хочу завтра делать что-то лучше, чем сегодня. Я не питаю иллюзий, что у всех может быть так. Нужно начинать с себя. А проблема русского человека в том, что есть какие-то мифические «они», которые во всем виноваты: они сделали, они решили, они жизни не дают. Я, со своей стороны, стараюсь не делать плохой работы. Хочу, чтобы гости из других городов и стран видели сделанное здесь и говорили: неплохо!
— Бывает. И в такие моменты я чувствую, что живу.