Напроситься на это интервью было несложно. Звонок на мобилу. «Лариса? Будет ли удобно?..» «Конечно, приходи. В четверг. А лучше – в пятницу, когда и у меня, и у Валеры со временем попроще. Давай часам к пяти?»
Попасть в гости к краснодарским художникам и для меня каждый раз — что угодить в сказку. Небольшой дом около Кооперативного рынка, очень замысловатой и одновременно какой-то ласковой к человеку планировки. Так организовать пространство способны только художники. Видимо, для этого нужно мыслить категориями не только линии и цвета, но и объема, а также настроения.
Блохины вместе с архитектором проектировали дом. А потом объясняли строителям, что хотят получить. Сами все декорировали, обставляли. В итоге каждый уголок дома — это убежище, в котором хочется остаться навсегда. Повсюду разложены, развешаны, расставлены диковинные музыкальные инструменты — дудки, бубны, лютни каких-то неожиданных конфигураций. Гитара из панциря броненосца. Прочее я не могу даже определить.
Это — коллекция Валерия, собирающего музыкальные инструменты по всему миру. Зачем? Нравятся. Они такие… Слов художнику не хватает, Валерий задумывается и, наконец, подбирает – «настоящие»…
Блохин музыкантом себя не считает, хотя в молодости баловался духовыми и даже пару раз выступал в концертах с друзьями-музыкантами. Но однажды решил, что сыграл плохо, замкнулся и музицировать перестал. Хотя самим музыкантам, по воспоминаниям, все понравилось. Им как раз было интересно нестандартное, непрофессиональное исполнение.
Инструменты — настоящие. Дом — настоящий. Художники — настоящие. Открытые, улыбчивые, спокойные. Замечательные рассказчики, которых мне никогда не удается толком послушать. Потому что они еще и гостеприимные хозяева. Как-то получается, что, когда бы я ни попал к Блохиным, там уже находятся от двадцати до семидесяти человек.
В такой ситуации внимание хозяев не монополизируешь. А жаль. Но уж на этот раз я надеюсь наслушаться всласть — вот оно, преимущество репортера.
Но человек предполагает, а… За четверть часа до назначенного срока звонит Лариса: «Обстоятельства меняются. Валере нужно встретить друзей. Если можешь, приходи раньше. Сначала с ним поговоришь, а потом уже со мной».
Старательно продуманная беседа с четой художников летит ко псам. У меня есть всего двадцать минут на разговор с Валерием, вытирающим с пальцев краску перед холстом, из которого, как из плена, пытается вырваться всадник.
Он
— …Мы же вроде на ты? Давай на ты — так проще.
— Да это давно уже было — еще в школе. Занимался дзюдо. Первый разряд.
— Конечно, мешала. Потому я дзюдо и бросил, когда из Новороссийска поехал поступать в Краснодарское художественное училище.
Дома я занимался в художке, но как-то получилось, что поступил в нее в девять лет (обычно брали с одиннадцати), соответственно и закончил раньше. Художественное образование хотелось продолжить, но сделать это можно было только в Краснодаре, где у нас никого не было. Я был еще семиклассником, но мама меня сюда привезла, устроила в школу, сняла квартиру. Тут я заканчивал восьмой класс и готовился к поступлению в художественное училище.
— Так получилось. Кстати, это был серьезный стимул хорошо учиться. В школе ведь не знали, что я — несовершеннолетний — живу здесь сам. Стань это известно, кто бы мне это позволил? Так что я старался не давать поводов для вызова родителей к директору. А если проводились родительские собрания, на улице останавливал прохожих (особенно любил девушек) и уговаривал их сходить в школу в качестве моей сестры. Это было весело…
— Любимого нет. Я вообще люблю цвет и заявил о себе как цветовик. Но это не сразу произошло. После училища я был неплохим рисовальщиком, а в конце восьмидесятых передо мной встал вопрос: что делать дальше? Уровень, на который я вышел, был уже изучен вдоль и поперек. Я находился в прострации, не знал куда идти.
Любимого нет. Я вообще люблю цвет и заявил о себе как цветовик»
Но познакомился с Алексеем Паршковым и услышал от него важную вещь: «Ты готов потратить деньги на натяжку холстов и краски, с тем чтобы поработать, а потом все это выбросить? Тогда поэкспериментируй с цветом. Пиши так, чтоб не жалеть работу. Самое страшное – это жалеть работу…»
И тогда я стал выливать краску на холст и учиться мыслить абстрактно. А так как я работал не от фигуры, а от пятна, появилось понимание цвета. Так и сложилась моя технология: я начинаю с абстрактных цветовых пятен, которые мне интересны, а уже потом в них нахожу реальность.
— Да, до определенного момента. Раньше я работал от рисунка. Так в принципе устроена вся русская школа – отталкиваться от карандашного наброска, который «раскрашивается». Благодаря посылу Паршкова, мой подход изменился. Я пошел от пятна. Сначала – эмоциональный цветовой взрыв, а уже потом – детали.
Знаешь, как бывает: смотришь на стену и в узорах, в трещинах замечаешь фигуры, лица. Именно так я и работаю. Ищу в абстрактном реальный рисунок, потому что рисунок по-прежнему люблю.
— Как-то сложилось, что моя первая персональная выставка состоялась за границей. В 1990 году, в Германии. В Краснодаре познакомился с немцем. У того был контакт с выставочным залом, получилась персоналка. Потом стали приглашать в другие страны. Побывал сначала в Европе, а потом в Индии, Вьетнаме, Шри–Ланке.
Пишу потихоньку Восток и думаю : а кому это здесь, кроме меня, нужно?»
А Восток — это цвет, сложнейшие орнаменты, фейерверк костюмов. У меня же и так была тяга к рисунку, анатомии, многофигурным композициям. В общем, я стал работать над этой темой. Пишу потихоньку Восток и думаю : а кому это здесь, кроме меня, нужно?
Но так совпало, что люди в эти годы тоже стали ездить за границу и независимо от меня видеть то же самое. Получилось, что зритель, приходящий на выставку, находил созвучные ему мысли, штрихи. И все это вдруг оказалось востребованным.
Она
— Валера вот так буднично это описывает, — говорит Лариса. — Но я же помню — все было иначе. Когда он из первой поездки в Индию вернулся, то или молчал, или говорил взахлеб — столько было впечатлений. Их же там всюду водили, показывали многие обряды, праздники, куда иностранцев обычно не пускают. Ходьба по углям, даже поминальный обряд. Все это заворожило, наложилось на его любовь к музыке — Восток ведь вообще очень мелодичный.
Потом были Вьетнам, Непал… Каждый раз это становилось потрясением. Давало такие эмоции, что постепенно стало для него главной темой. Остальное оказалось неинтересно.
— А мы и влияем. Меняем друг друга, только параллельно, исподволь. Мне кажется, важно, что мы выросли вместе. Есть отношения мэтра и ученика — это одно, тем более в семье. А есть отношения соратников. Мы же познакомились совсем детьми — еще в художественной школе, когда Валера только приехал в Краснодар и готовился поступать в КХУ, а я готовилась к худграфу.
У нас была удивительная учительница — Светлана Никитична Рюмина, которая принимала вообще всех, кто хотел учиться. Всех, кто «горел», она бескорыстно готовила к институтам. У нее была большая семья, в которую мы вошли, где жили все 20-30 учеников. Муж ее это приветствовал, царила какая-то удивительная атмосфера. Летом мы по два месяца жили в палатках на пленэрах. Вместе ходили в походы. Параллельно учились.
Одновременно начали выставляться — я чуть-чуть раньше, потому что Валера в армии служил. Но он вернулся и все наверстал. И все это время мы друг на друга влияли, но не агрессивно, а… гомеопатически.
Мы очень много друг другу дали, но сейчас уже и не скажешь, чем именно каждый из нас обогатил второго.
— Нет. Не было необходимости. Даже мысли такой не возникало. Нас в искусстве интересуют разные вещи. Каждому интересно то, что делает другой, но при этом не возникает желания вмешаться, поправить. Каждый совершенно самостоятелен.
Нас в искусстве интересуют разные вещи. Каждому интересно то, что делает другой, но при этом не возникает желания вмешаться, поправить»
— Советуемся обязательно. Но не спорим. Вообще. Один другого всегда выслушает. Потому что твои глаза могут устать или «замылиться», а вторая пара глаз всегда видит свежее.
— О чем спорить? Нам очень интересно все, что делает Андрей. Если он показывает нам эскизы, мы все обсуждаем и поддерживаем его, как можем. Но мы не вмешиваемся в его творчество. И я вообще не представляю, чтобы было иначе. Хотя в Москве, помню, была поражена, когда один художник – известный, интересный, сильный и, мне казалось, спокойный человек — сказал: «Я с сыном разругался вдрызг, он представитель этого нового поколения, а я – ортодокс. Мы уже три года не разговариваем».
Как это вообще возможно? Во-первых, вы люди. Во-вторых, отец и сын. В-третьих, это все такая глупость! Я не о стилях или направлениях. Я о том, что отрицая что-то категорически, ты и себя ограничиваешь, и другого человека ограничиваешь. Это бессмысленно и бесполезно.
— Нет. В любом течении, стиле есть люди талантливые и бесталанные. А значит, будут как интересные произведения, так и скучные. Так что вопрос не во взглядах на искусство и основополагающих принципах, а в таланте.
В любом течении, стиле есть люди талантливые и бесталанные. А значит, будут как интересные произведения, так и скучные»
— Тем не менее, если человек «горит» когда работает, результат будет интересен, независимо от направления, моды, конъюнктуры и даже вида искусства.
— Это большое заблуждение, что искусство раньше было свободно, а теперь зависит от рынка. Искусство всегда было и свободно, и несвободно одновременно. Был заказчик — жрецы, церковь, потом — знать, короли, состоятельные люди, дававшие работу и ждавшие определенного результата. И всегда были таланты, способные реализовать себя при любых ограничениях, и те, кто преодолеть ограничения либо вписаться в них не мог. Вот и все.
Художник все равно творит не для тех, кто платит. А в первую очередь для себя. И с эпохи импрессионистов творец работает на свой страх и риск. Это делает художника свободным. А когда говорят, что диктует рынок — не верю я в это. Художник пишет, потому что для него это важно. А если тебе это неинтересно — почему это должно интересовать других?
Они
— Ничему хорошему бедность не учит.
— Голодный художник вынужден брать заказы, которые брать не должен. И рисовать какой-нибудь «портрет с бутылками». Но художник этого делать не хочет, и все сказывается на результате. Но если художник не голоден, он обойдется без этого заказа и этих денег. Решит портрет так, как ему нравится — и эта эмоция, радость будет передана и холсту, и зрителю. И зачем после этого опыт бедности?
— А у кого его нет? Я же рано начал жить один. Бывало всякое. Иногда ходил к телефонному автомату, просил у людей двушки, якобы позвонить. Десять двушек выпросишь, хлеб купишь — уже сыт. Позже передвигался по стране в товарных поездах.
— Это я себя так воспитывал. Но вообще и денег-то особых не было, хотя работать начал рано – лет с семнадцати. Шабашки всякие. В детском садике к 7 ноября кремлевскую стену нарисовать. Какие-то трафареты для почты.
— Первые деньги кистью заработал лет в десять. Сделал кому-то трафарет с лошадью. Заплатили примерно на десять порций мороженого. Ну а после армии уже работал серьезно, но тогда ведь картину продать было невозможно. Частных заказчиков не существовало. Художественный салон на реализацию брал только работы членов Союза художников.
Что-то стало меняться только после 1987 года, когда в Краснодаре открылся первый «Арбат» в скверике напротив крайисполкома. Художники просто вышли, поставили мольберты и начали работать на глазах у прохожих. И что-то даже стало продаваться.
— Мы его открывали!
— Коробейников, Воржев, мы, вообще — художников было много. Люди заинтересовались. Но чиновникам не понравилась толчея под окнами, и нас переселили на улицу Чапаева. А потом куда-то на окраину. Еще позже — в сквер со слоном. Но дух творчества с этими переездами выветривался.
Вообще, зачем это делалось — не пойму. Многие города мира культивируют такие места, гордятся ими. А у нас это старались убрать.
— Да. У кого-то начинались выставки, у кого-то появились новые проекты. И переезды сильно били по атмосфере творчества. Ты же приходишь работать, общаться. А тебя раз — и в незнакомое место. И уже не все хотят туда идти. Второй переезд. Третий. Так постепенно большинство самых творческих личностей перестали выходить на Арбат.
— Я ребят к девочкам отправил — за стол, но они сказали, что без нас не начнут.
— Да ты что? – смеется Лариса. — У нас всегда так…
Я сажусь, включаю музыку – чаще джаз, фольклор, и очень люблю, когда это еще и смешано — и мысленно начинаю путешествовать»
— По-разному. Я — импульсивно. Могу бегать, думать о всяком, а потом подбежать к холсту и — раз, раз — быстро что-то сделать. Потом могу раз десять переделывать. Легко. Наверно, поэтому я и успеваю не только рисовать, но и все остальное. (Что означает «остальное», я понял через десять минут, спустившись к ломившемуся столу, каким–то образом собранному Ларисой без отрыва от интервью — Авт.). А вот Валере на работу нужно настроиться.
— Я сажусь, включаю музыку – чаще джаз, фольклор, и очень люблю, когда это еще и смешано — и мысленно начинаю путешествовать. Если получается, работаю. Если настроение не возникает, за краски не берусь. И очень себя за это ругаю. Но я же знаю: если без настроения браться за работу — ничего хорошего не получится. Я же объективно оцениваю то, что делаю.
— Самоедством занимается. Есть у него постоянный момент неудовлетворенности тем, что делает.
— Но это же хорошо!
— Даже чересчур.
Ну, например, рисунком. Лет десять назад я пренебрегал точностью рисунка ради композиции. А сейчас стараюсь сочетать и то и другое. А это зачастую о-очень трудно! Особенно в большой многофигурной композиции. И если не получается, начинаю психовать, переделывать, работать медленнее — именно из-за возросшей требовательности.
— И вот так он все усложняет и усложняет.
— Ну да. Мне иногда говорят: «Чё ты паришься? Вон ты же раньше делал такие красивые работы! Делай и сейчас!» А мне это уже неинтересно. А иногда вообще — переделываю и ругаю себя за то, что сделал слишком хорошо, потому что надо вернуться к тому моменту, когда еще оставалась некоторая незавершенность. Между прочим, это очень сложно — уловить ту грань, за которой любое вмешательство будет только во вред картине. Вовремя остановиться. Вот такие у меня постоянные споры.
— С самим собой.